Блич: Целитель - Xiaochun Bai

слово, один невовремя поданный сигнал, одно проявление сострадания не к тому человеку. И эти ошибки он помнил. Каждую. До сих пор. Они отпечатались в его памяти с чёткостью, которой позавидовал бы любой историк. Потому что цена этих ошибок измерялась не баллами в журнале, а жизнями, судьбами, целостностью душ.

Хирако — бегущий от истории, заворачивающий её в абстракции, чтобы не касаться болезненных деталей, в которых он сам, возможно, был участником. Масато — тот, кто в неё погружён по горло. Кто видит в сухих датах и именах не абстракции, а живые, кровоточащие раны прошлого, которые, как он теперь начинал понимать, никогда по-настоящему не заживали. И которые, судя по оранжевоголовому парню в трёх партах впереди, могли в любой момент вскрыться снова.

Большая перемена после урока истории. Солнце, наконец прорвавшееся сквозь облака, заливало коридор косыми, пыльными лучами, в которых танцевали миллиарды пылинок. Запах булочек из столовой смешивался с запахом пота, духов и свежего сквозняка из открытых окон на лестничной площадке. Масато и Шинджи снова заняли свою нишу в дальнем конце коридора, у окна, выходящего на пустующую часть спортивного поля. Здесь было относительно тихо, только отдалённый рёв толпы у столовой доносился сюда ровным, непрерывным гулом.

Шинджи, прислонившись к подоконнику, вытащил из внутреннего кармана пиджака маленький, потрёпанный блокнотик в чёрной клеёнчатой обложке и обгрызенный карандаш. Он приоткрыл его, прижал к стене и начал что-то быстро строчить, периодически хихикая себе под нос.

— Что делаешь? — тихо спросил Масато, наблюдая за этим.

— Веду полевой журнал, напарник, — не отрываясь от письма, ответил Шинджи. — Научное наблюдение требует фиксации данных. Только вот данные у нас… специфические. Слишком серьёзные, чтобы воспринимать их всерьёз постоянно. Поэтому я их… адаптирую.

Он закончил писать, оторвался от блокнота и протянул его Масато.

— Глянь. Для поднятия боевого духа.

Масато взял блокнот. Листок был исписан тем же угловатым, размашистым почерком. Записи были отрывистыми, похожими на шифровки сумасшедшего:

«День 2. 10:47. Объект «Апельсин». Наблюдение: дерётся у шкафчиков. Причина: кто-то задел его сумку. Результат: победа. Опять. Вывод: либо у него реакция как у взведённой мышеловки, либо он просто ищет повод. Вероятность: 50/50.»

«День 2. 11:15. Гипотеза: объект «Апельсин» притягивает неприятности не психологически, а гравитационно. Наблюдал, как учитель физкультуры «случайно» запустил мяч ему в затылок. Совпадение? Не верю. Возможная скрытая способность: «Магнит для судьбы — всё плохое летит в голову». Требует проверки.»

«День 2. Объект «Пауза». Статус: призрачный. Наблюдение: ноль. Чувствительность напарника: единичный ложный сигнал (проверить настройки аппаратуры). Альтернативная версия: «Пауза» — это сам Хирако Шинджи, забывший, зачем пришёл. Вероятность: высокая.»

Внизу страницы был нарисован кривой, улыбающийся человечек с оранжевым ёжиком волос, на которого падал град из учебников, мячей и мрачных туч.

Масато прочитал, и уголок его губ дрогнул — почти незаметно. Это было идиотией. Полной, безудержной, нарочитой идиотией. Но в этой идиотии был свой, саркастичный смысл. Это снимало напряжение. Превращало их абсурдную миссию из шпионского триллера в чёрную, почти сюрреалистичную комедию. Наблюдение за ходячей катастрофой через призму дурацких «полевых мемов».

— «Магнит для судьбы», — произнёс он вслух, возвращая блокнот.

— Да не плохо, правда? — Шинджи захлопнул обложку и сунул блокнот обратно в карман. — Это же наша работа сейчас. Сидеть и смотреть, как судьба этого парня, как пылесос, засасывает в себя всё странное в радиусе километра. А мы просто фиксируем… громкость этого пылесоса.

Он снова уставился в окно, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Правда, шутки шутками, а этот «магнит» уже начал притягивать что-то. Твоё ощущение вчера… это был первый камешек. Рано или поздно полетят булыжники.

После уроков, уже дома, в своей комнате, Масато сел за маленький стол у окна. Вечерний свет окрашивал стены в тёплые, оранжевые тона. Он достал свой собственный блокнот — не потрёпанный, а новый, в тёмно-серой твёрдой обложке. Рядом лежала ручка с тонким стержнем.

Он открыл блокнот на чистой странице. Вверху он аккуратно вывел дату. Ниже, без вступления, начал писать. Его почерк был таким же ровным и чётким, как в школьной тетради.

«Наблюдательный период: второй учебный день.

Объект наблюдения: Куросаки Ичиго (условное обозначение «К-1»).

Контекст: стандартная школьная среда, минимальная внешняя угроза.

10:45. Зафиксирован резкий, кратковременный скачок духовного давления (уровень 3 по субъективной шкале, где 10 — боевая готовность). Спусковой механизм: незначительный физический контакт (толчок в коридоре). Эмоциональный отклик: мгновенное раздражение, подавленное в течение 2–3 секунд. Физиологическая реакция: непроизвольное напряжение мышц плечевого пояса и предплечий, длительность 5 секунд. Примечание: сила физической реакции не соответствовала силе раздражителя. Скачок давления носил характер автоматической, оборонительной мобилизации, а не сознательного выбора.»

Он сделал небольшую паузу, вспоминая другую сцену, произошедшую на уроке английского языка.

«12:40. Ситуация: трудность с переводом фразы. Эмоциональный отклик: фрустрация, переходящая в агрессию, направленную на учебник (сильный удар костяшками пальцев по странице). Скачок давления: уровень 2. Особенность: давление не спадало полностью в течение последующих 5 минут, сохраняясь на фоновом, повышенном уровне (уровень 0.5). Наблюдалась лёгкая тремор в кончиках пальцев правой руки. Примечание: отложенный возврат к базовому состоянию. Психика не справляется с гашением эмоционального всплеска мгновенно, энергия «зависает» в системе.»

Масато писал без эмоций. Как врач, заполняющий историю болезни. Он не ставил диагнозов. Не писал «опасно» или «нестабильно». Он фиксировал факты: скачки, длительности, несоответствия. Он даже не активировал сознательно свои Глаза Истины для этого. Это происходило на фоне, автоматически, как у опытного терапевта, который по одному цвету кожи, блеску глаз и частоте дыхания уже составляет первичную картину, даже не прибегая к сложной аппаратуре.

Его врождённое восприятие, его «аппаратура», как называл это Шинджи, работала постоянно, на минимальной мощности, но с высочайшей чувствительностью. Она улавливала малейшие всплески в громадном, бушующем океане силы, которым был Ичиго. И то, что она фиксировала, не было картиной просто «сильного парня».

Сильный парень контролирует свою силу. У него есть выключатель. У Ичиго же, судя по этим микровсплескам, выключатель был сломан, или его никогда и не было. Его сила была частью его эмоций, его нервной системы. Раздражение — скачок. Фрустрация — скачок. Даже просто глубокий вздох от скуки вызывал лёгкую рябь в его духовном поле. Он был нестабилен. Как реактор с повреждённой системой охлаждения, который греется даже на холостом ходу.

Масато дописал последнюю запись о наблюдении за обедом, когда Ичиго, смеясь чему-то с друзьями, случайно