Блич: Целитель - Xiaochun Bai

по лицам проходящих мимо учеников, будто пытаясь в каждом из них увидеть источник того самого, едва уловимого касания. Масато же шёл, глядя прямо перед собой, его лицо было гладким, непроницаемым, но внутри всё ещё отдавалось эхо того странного, автоматического тревожного сигнала.

Класс 1–3 встретил их тем же скучным полумраком. Воздух успел застояться за время перемены, в нём теперь витал запах не только мела и пыли, но и принесённых с собой бутербродов, яблок, сладкой газировки. Солнечный свет из окон, казалось, стал ещё более жидким и бесцветным.

Ичиго Куросаки уже сидел на своём месте. Он полулежал на стуле, его оранжевая голова была откинута назад, глаза закрыты. Он не спал — его пальцы барабанили по крышке парты нетерпеливой дробью. От него по-прежнему исходила та же громадная, неосознанная плотность, но теперь Масато, зная то, что знал, ощущал её иначе. Не просто как мощный источник. Как сложный, сбитый, но работающий механизм, на корпусе которого он только что почувствовал лёгкий, чужой щелчок.

«Симбиоз, — снова подумал Масато, садясь на своё место у окна. — Грубый. Болезненный. Но… стабильный. Пока».

Он положил руки на парту, почувствовав шершавость дерева под подушечками пальцев. Рядом Шинджи развалился на своём стуле, и уставился в потолок, его лицо выражало предельную степень скуки, но Масато видел лёгкое напряжение в линии его плеч.

Учитель физики — сухопарый мужчина в очках с толстыми линзами — уже вошёл и начал что-то чертить на доске, его голос был монотонным, как шум дождя за окном. Класс постепенно погрузился в привычное состояние: полусонного внимания, притворной занятости, тихого блуждания мыслей.

Масато смотрел в спину Ичиго. Тот сидел в трёх партах впереди, чуть левее. Он видел линию его плеч под серой тканью пиджака, затылок с непослушными оранжевыми прядями. Видел, как тот иногда ворочался, как вздыхал, явно находя урок пыткой. Всё было нормально. Обыденно. Скучно.

Но после того, что произошло в коридоре, эта обыденность приобрела новый, тревожный оттенок. Масато сидел на своей последней парте, в своей зоне маскировки, но он уже не мог просто наблюдать за «целью». Цель — это что-то конкретное. Задача. Проблема, которую нужно решить.

То, на что он смотрел сейчас, не было просто целью. Это была… точка напряжения. Место, где пересекались слишком многие силы. Внутренний конфликт самого Ичиго. Интерес к нему со стороны Готея 13, о котором Масато догадывался. И они сами, сидящие сзади, наблюдатели с неясными намерениями.

«Это не наблюдение за целью, — с холодной, беспристрастной ясностью осознал Масато. — Это наблюдение за будущей катастрофой. За местом, где трещина в мире уже есть. И мы просто ждём, под чьим давлением она окончательно разойдётся».

Мысль не была панической. Она была спокойной, аналитической. Как у врача, который видит у пациента редкую, неизлечимую болезнь в самой начальной стадии и знает, что рано или поздно она проявит себя во всей ужасающей красе. Остаётся лишь наблюдать, документировать, и ждать.

Он отвёл взгляд от Ичиго и посмотрел в окно. За стеклом медленно, почти незаметно, плыли облака. Где-то там, за пределами этой школы, этого города, кипела своя жизнь. Древняя, сложная, полная интриг и битв, о которых эти школьники и не подозревали. А здесь, в этом классе, сидела одна из главных фигур этой игры, скучая на уроке физики.

Рядом Шинджи тихо вздохнул, снял очки и протёр их.

— Ну что, партнёр, — прошептал он так тихо, что слова были скорее движением губ, чем звуком. — Засекли первый сигнал. Маленький, сомнительный, но сигнал.

Масато кивнул, не глядя на него.

— Засекли. Но не идентифицировали.

— Будем честными, мы этого и не ждали от первого дня, — Шинджи снова надел очки. — Главное — аппаратура работает. Твоя… аппаратура. Уловила то, что я, например, даже не почуял. Значит, мы на правильном пути. Теперь будем знать, что искать. Не просто паузу. А… прикосновение к спящему великану.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— А пока… — он махнул рукой в сторону доски, где учитель выводил какие-то формулы, — наслаждаемся мирной школьной жизнью. Слушаем про законы Ньютона. Едим булочки на переменах. Делаем вид, что нам интересно. И ждём.

«И ждём», — мысленно повторил Масато.

Он снова обвёл взглядом класс. Шумный, живой, полный своих мелких драм и радостей. Ичиго впереди был частью этого шума. Он смеялся на что-то, сказанное его соседом, парнем по имени Кейго, затем снова нахмурился, глядя на учебник. Он был жив. Шумен. Нормален. Насколько это вообще было возможно для того, кем он был.

И в этой самой нормальности, в этой будничной скуке, таилось что-то невероятно хрупкое. Спокойствие перед… чем? Перед смешным? Неловким? Очень интересным хаосом, который рано или поздно должен был ворваться в эти стены, разбивая вдребезги и уроки физики, и булочки из столовой, и все их попытки остаться просто наблюдателями с последней парты.

Масато откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и закрыл глаза, делая вид, что слушает учителя. Внутри него царила тишина — не пустая, а наполненная ожиданием. Тишина между ударами часов, отсчитывающих время до того момента, когда наблюдение перестанет быть возможным, и придётся выбирать, что делать дальше. А пока — последняя парта оставалась их крепостью, их укрытием, их зоной маскировки в самом эпицентре тихо бушующей, пока ещё невидимой для всех, бури.

Глава 61. Записки наблюдателя

Второй день в школе начался так же, как и первый: плоским светом люминесцентных ламп, запахом ночной пыли, вытряхнутой из вентиляции утренней уборкой, и тихим, сонным гулом заполняющего классы потока учеников. Только теперь Масато и Шинджи не были новинкой. Их присутствие стало частью фона — странной, слегка тревожащей, но уже привычной деталью пейзажа, вроде трещины на стекле, на которую перестаёшь обращать внимание.

Сегодня третий урок — история. Учитель, тот самый немолодой мужчина в потёртом коричневом пиджаке, стоял у доски, исписанной меловой схематичной картой Японии периода Бакумацу. Он говорил тихо, монотонно, но с какой-то внутренней, усталой страстью к предмету. Его пальцы, испачканные мелом, водили по линиям, обозначавшим перемещения войск, по названиям кланов, многие из которых были знакомы Масато не по учебникам.

«Симпатии клана Симадзу… противостояние с бакуфу в Киото… — слушал Масато, сидя на своей последней парте. Он не записывал. Он просто слушал, и в его голове карта оживала не схематичными стрелками, а вспышками воспоминаний