Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Масато молчал. Он смотрел не в окно, а вдоль коридора, его взгляд скользил по пробегающим фигурам, но ни на ком не задерживался. Его духовное восприятие, всё ещё сжатое и сглаженное, тем не менее, было открыто. Он продолжал слушать пространство, искать тот сбой.

— И наш главный ориентир, — продолжил Шинджи, не меняя тона, — он здесь. Вон там, судя по всему. — Он слегка кивнул головой в сторону шума у входа в столовую, где толпилась самая большая группа. — Куросаки Ичиго.

Имя снова прозвучало в этом обыденном месте, и от этого оно казалось ещё более несоразмерным. Как будто кто-то в школьном коридоре вдруг произнёс название ядерной боеголовки.

— Он сейчас — это самое интересное, — Шинджи говорил тихо, задумчиво, как будто размышлял вслух. — Он не человек. Уже нет. Его человеческая часть — это оболочка, привычка, память. Но он и не шинигами. Не в классическом понимании. Он не прошёл академию. Не служил в отряде. У него нет дзампакто в том виде, в каком он есть у нас. У него… симбиоз. Насильственный, болезненный, но работающий. Он — гибрид, как и мы. Только его гибридизация прошла иначе. Быстрее. Грубее. И, по всей видимости, она прошла очень давно.

Он сделал паузу, достал из кармана пиджака мятую пачку жвачки, развернул последнюю пластинку и сунул в рот.

— И самое главное, — продолжил он, медленно разжёвывая, — он ещё не знает. До конца. Знает, что он может. Знает, что видит духов. Знает, что у него есть сила. Но он не знает что он такое. Не знает границ. Не знает истории. Не знает, что его существование — это уже аномалия, нарушающая десяток законов духовного мира. Он как ребёнок с пультом от ядерного реактора. Пока просто щёлкает кнопками, чтобы включить свет. Но однажды может нажать не на ту.

Масато слушал, кивая про себя. Слова Шинджи подтверждали то мимолётное, тактильное впечатление, которое он получил раньше — ощущение глубокой, срощенной трещины. Это была не целостная сущность. Это была сборка, склейка, держащаяся на чём-то очень личном: на воле, на упрямстве, возможно, на ярости.

«Симбиоз, — думал Масато. — Грубый. Болезненный. Как и мой, но… в другую сторону. У меня — вторжение, мутация, попытка подавления. У него… что? Слияние? Замена?»

И именно в этот момент, пока его сознание обрабатывало эту информацию, с ним произошло нечто. Не по его воле. Без команды. Без активации Глаз Истины, которые оставались спокойными, скрытыми.

Его восприятие — та самая, глубинная, врождённая способность замечать сбои в структуре мира, — отозвалось само. Как сейсмограф, регистрирующий толчок, слишком слабый для людей, но значимый для прибора.

Это не была вспышка света. Не было видения потоков реяцу. Это было ощущение. Чистое, почти физическое. Как будто огромный, сложный механизм, тихо работающий где-то неподалёку (это был Ичиго, его громадный духовный «двигатель»), на долю миллисекунды споткнулся. Не остановился. Не сломался. Просто его ход, его ритм, слегка, едва уловимо, дрогнул. Как если бы у гигантских часов секундная стрелка на мгновение задрожала, прежде чем продолжить свой путь.

И это дрожание не было внутренним. Оно было вызвано чем-то извне. Слабым, очень слабым, почти призрачным касанием к этому механизму. Как пылинка, попавшая в шестерёнку. Но пылинка, которой там быть не должно.

Масато не изменился в лице. Он даже не перестал смотреть вдоль коридора. Но всё его существо, всё его внимание, мгновенно, как по тревоге, сфокусировалось на этом ощущении. Это была автоматическая реакция. Тревога системы, настроенной на поиск аномалий. Его старое проклятие — видеть то, что не должны видеть, замечать то, что другие пропускают, — сработало само по себе.

Рядом Шинджи что-то говорил, но слова его до Масато долетали как сквозь воду. Он был весь — слух, всё его существо было направлено на то, чтобы поймать этот мимолётный сбой, засечь его источник, понять природу этого касания…

И так же внезапно, как появилось, ощущение исчезло. Механизм снова загудел ровно. Сбой прошёл. Пылинка, если это была она, исчезла, растворилась в общем фоне.

Масато медленно, очень медленно выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание.

— …так что пока нам нужно просто… Эй, Масато? — голос Шинджи стал ближе, он перестал говорить в пространство и повернулся к нему. — Ты меня слышишь?

Масато моргнул, возвращаясь в реальность коридора, в шум, в запах булочек. Он повернул голову к Шинджи.

— Слышу, — сказал он, и его голос был ровным, но Шинджи, знавший его уже достаточно, уловил в нём едва заметную напряжённость.

— Что случилось? — спросил Шинджи, и вся его расслабленность мгновенно испарилась. Его глаза за стёклами очков стали острыми. — Что-то почувствовал?

Масато кивнул, один раз, коротко.

— Сбой. Микроскопический. В нём. — Он кивнул в сторону столовой, где был Ичиго. — Что-то… коснулось его духовного поля. Слабо. Крайне слабо. И исчезло.

Шинджи замер, его лицо стало каменным.

— Наша «пауза»? — прошептал он.

— Не знаю, — честно ответил Масато. — Это было слишком быстро, слишком призрачно. Но это было… внешнее воздействие. Не его собственный сбой. Кто-то или что-то другой… дотронулось. Как палец до поверхности воды. И убрало палец.

Они оба молча смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось одно и то же понимание. Масато — тот, кто замечает сбои раньше всех. Это его дар и его проклятие. И только что этот дар сработал, уловив нечто, что, возможно, и было целью их всего этого нелепого предприятия. Первый намёк. Первая трещинка в обыденности.

И она уже закрылась, оставив после себя лишь тихий, леденящий вопрос: а если следующий раз это будет не касание, а удар?

Звонок с большой перемены прозвучал не как призыв, а как тяжёлый вздох. Он прорезал гул коридора — тот самый гул, в котором только что, возможно, скрывалось нечто важное и мимолётное. Движение у дверей в столовую замелькало интенсивнее, ученики с сожалением и поспешностью доедали последние куски, запихивали пустые упаковки в ближайшие урны и потоками хлынули обратно в учебные крылья.

Масато и Шинджи, не обменявшись больше ни словом, позволили потоку увлечь себя. Они шли обратно в свой класс в полной тишине, но это была уже иная тишина, чем раньше. Она была натянутой, наполненной невысказанным. Шинджи жевал свою жвачку с сосредоточенным видом, его взгляд, скрытый за стёклами, блуждал по стенам,