Блич: Целитель - Xiaochun Bai

углу, стояли две парты, сдвинутые вместе, самая последняя в ряду у окна и одна перед ней. Обычно это место пустовало — оно было далеко от доски, тут дуло от щелей в раме, да и обзор на учителя был не самый лучший.

Шинджи потянул стул от передней парты и поставил его к последней, у окна, создав некое подобие рабочего уголка. Он сел, развалившись на стуле, и положил ноги на соседний, свободный стул. Его движения были теперь лишены школьной неуклюжести, они были плавными, экономичными, движениями солдата, устраивающегося на отдых в краткой передышке.

— Вот, — произнёс он, обводя взглядом класс с этого нового ракурса. Отсюда было видно всё: и входную дверь, и доску, и большинство парт. А окно давало обзор на часть коридора и школьный двор. — Идеальная точка. Последняя парта. Никто не сядет сзади, не будет заглядывать через плечо. Отсюда добно наблюдать.

Масато молча подошёл и сел на соседний стул, который Шинджи не занял своими ногами. Он не развалился. Сидел прямо, но без напряжения, положив руки на стол перед собой. Он посмотрел не на Шинджи, а в окно, но его взгляд был расфокуссирован, направлен вовнутрь.

— Наблюдать за чем? — тихо спросил он, хотя ответ знал.

Шинджи усмехнулся, снял очки и протёр их подолом своего пиджака. Без стёкол его глаза оказались острыми, усталыми и лишёнными того наигранного блеска.

— За судьбой, — ответил он, и в его голосе звучала странная смесь шутки и усталой правды. Он кивнул в сторону двери, куда только что вышел Ичиго. — За тем, как она тут, в этом скучном классе, варится. За тем, как одни, — он махнул рукой в сторону группы девочек, что тихо смеялись у доски, — живут своей маленькой, человеческой жизнью. А другие, — его взгляд скользнул по пустому месту Ичиго, — носят в себе достаточно силы, чтобы перепахать половину духовного мира, даже не осознавая этого до конца. И за тем, где между ними притаилась… наша «пауза». Удобно, правда? Сидишь себе на последней парте, делаешь вид, что решаешь уравнения, а на самом деле смотришь, как история делается на твоих глазах. Или не делается.

Он снова надел очки, и его лицо снова приобрело оттенок лёгкой, отстранённой несерьёзности.

Масато не ответил на его риторический вопрос. Он закрыл глаза на секунду, но не чтобы отдохнуть. Он настраивался. Его реяцу, и без того максимально сглаженная, сжалась ещё сильнее, стала тоньше паутины, прозрачнее воздуха. Он не подавлял её — это создало бы неестественную пустоту, дыру, которую можно почувствовать. Он растворял её. Делал её частью фона, частью самого помещения — старой древесины парт, меловой пыли, запаха краски на стенах. Это был навык, отточенный не за месяцы тренировок с вайзардами, а за столетия выживания. Сначала в Руконгае, где нужно было быть тенью, чтобы не привлекать внимания бандитских группировок. Потом в Готее, где лейтенанту Четвёртого отряда, знающему слишком много, было жизненно необходимо уметь становиться невидимым для чужих, а часто и для своих, глаз.

«Слушать пространство, — думал он, открывая глаза. — Не смотреть. Слушать».

Его восприятие, обострённое Глазами Истины, которые сейчас были спрятаны под обычным, серым цветом радужки, растекалось по комнате. Он не фокусировался на отдельных учениках. Он воспринимал класс как единый организм. Движения, звуки, микровыбросы эмоций, которые окрашивали духовную атмосферу — лёгкие всплески раздражения, волны скуки, редкие искорки настоящего интереса. Он искал не силу. Он искал отсутствие. Тот самый сбой в ритме, который описал Шинджи. Паузу в общей симфонии. Но пока ничего. Только ровный, сонный гул обычной школьной жизни, над которым, как тяжёлый бас, нависало громадное присутствие Ичиго, даже в его отсутствии.

Рядом Шинджи вытащил из кармана пиджака смятую пачку жвачки, развернул одну пластинку и сунул в рот.

— Ничего? — спросил он, не глядя на Масато, а наблюдая за тем, как в коридоре мимо окна прошла учительница с стопкой тетрадей.

— Пока нет, — тихо ответил Масато. — Только фон. И… он.

— Он — это наш местный ориентир, — сказал Шинджи, разжёвывая жвачку. — Пока он тут, всё остальное — мелочи. Но нам нужна не какая-то мелочь. Нам нужна именно та мелочь, которая может перестать быть мелочью в самый неподходящий момент.

Он замолчал, и они оба сидели в тишине их последней парты, наблюдая. Шинджи — глазами, скользящими по лицам, по движениям, отмечая социальные связи, группы, одиночек. Масато — всем своим существом, слушая тихую музыку этого маленького, странного мирка, в который они только что втиснулись. И оба ждали, когда в этой музыке проскользнёт фальшивая, тревожная нота.

_____________***______________

Прошло около десяти минут перемены. Шум в классе достиг своего привычного пика и начал понемногу спадать. Кто-то вышел в коридор, кто-то кучковался у доски, обсуждая вчерашний матч, кто-то, уткнувшись в телефон, полностью отгородился от окружающего мира. В уголке у окна стояла тишина, отличная от общего гвалта — плотная, наблюдательная.

Шинджи, развалившись на стуле, жевал жвачку, его взгляд за очками методично, как сканер, обходил помещение. Он задержался на группе у доски, отметил про себя двух парней, назвав их «очкастым» и «громилой», которые явно были в одной компании с «оранжеволосым», потом перевёл взгляд на одиночек. Его улыбка была теперь едва заметной, скорее игрой губ, чем выражением эмоции.

Масато сидел, глядя в окно. Но он не видел ни серого неба, ни голых деревьев. Его сознание было погружено в тончайшее восприятие духовного поля. Он мысленно отсекал мощный, громкий сигнал Ичиго, который уже вернулся в класс и снова уселся на своё место, что-то бурча своему соседу. Он пытался настроиться на более тонкие, прерывистые вибрации. Искал ту самую паузу, тот сбой.

«Как найти тишину внутри шума? — думал он, почти медитативно. — Нужно слушать не звуки, а промежутки между ними. Не всплески энергии, а моменты, когда её поток… спотыкается».

Именно в этот момент, когда его внутренний слух был обострён до предела, он совершил ошибку. Не действием, а вниманием. Его восприятие, тончайший луч его духовного чутья, на долю секунды, непроизвольно, коснулось того самого мощного источника. Он не стал его анализировать, не пытался «рассмотреть». Просто коснулся, как палец касается поверхности раскалённого металла, чтобы оценить температуру, — и мгновенно отдернул.

Но этого мимолётного касания оказалось достаточно.

На третьей парте от окна Ичиго Куросаки, который только что с недовольным видом листал учебник на стол, вдруг замер. Не резко, не как насторожившийся зверь. Просто его плечи слегка