Блич: Целитель - Xiaochun Bai

не про него. Он реагирует на всё напрямую. Если почует угрозу — полезет в драку. Если увидит пустого — попытается его разрубить. Если заметит что-то странное в тебе… — Шинджи пожал плечами. — Ну, это будет интересно. Но маловероятно. Его восприятие, насколько мы можем судить, довольно грубое. Он чувствует мощные выбросы, явные угрозы. Твой ровный, замаскированный фон… он, скорее всего, проскользнёт мимо его радаров. Если, конечно, ты не решишь посреди урока продемонстрировать свой банкай.

Масато снова сделал глоток чая. Сладковатая жидкость уже казалась тёплой.

— А как он относится к… необычному вокруг себя? К тем, кто не совсем люди?

— Судя по всему, принимает, — сказал Шинджи, задумчиво потирая подбородок. — У него есть друзья. Обычные, насколько я знаю. Но также он как-то умудрился сдружиться с девчонкой-шинигами, с квинси… Его мир уже давно перестал быть чёрно-белым. Он может быть подозрительным, но если ты не полезешь к нему с мечом и не начнёшь угрожать его друзьям, он, вероятно, просто спишет тебя на ещё одного странного типа в городе. А в школе и так хватает странных типов.

Из кухни донёсся голос Хиори, зовущий всех к столу. Запах еды стал гуще, маняще. Но Масато не двигался с места. Он смотрел на мокрое пятно от банки, которое теперь стало похоже на абстрактную карту неизвестного острова.

Имя «Куросаки Ичиго» звенело у него в голове. Это был не просто ещё один сильный игрок на поле. Это была точка отсчёта. Якорь. Тот, вокруг кого уже сейчас вращались события, о которых Масато знал лишь по обрывкам. И теперь ему предстояло войти в его поле зрения, пусть и на самой дальней периферии. Стать фоном в мире, где этот парень был одним из главных действующих лиц.

И тогда, глядя на это мокрое пятно, Масато осознал нечто, от чего лёгкое напряжение под рёбрами на мгновение превратилось в холодный, тихий спазм.

Всю свою долгую жизнь он смотрел на людей, чьи судьбы могли — и часто разрывали — хрупкую ткань миров. Он наблюдал за Уноханой, чья жажда боя грозила поглотить её и всех вокруг. За Айзеном, чей холодный расчёт вёл к неизбежной катастрофе. За Урахарой, чьи эксперименты балансировали на грани гениальности и безумия. Он всегда был наблюдателем. Целителем, который видел болезнь, но не всегда мог её вылечить. Или выбирал не вмешиваться.

Теперь же ему предстояло смотреть на другого. На подростка с оранжевыми волосами и неподъёмным мечом, чья судьба, судя по всему, уже была переплетена с судьбами богов, монстров и целых миров.

И впервые за долгое время Масато не был уверен, что имеет право просто наблюдать. Раньше он был лейтенантом, подчинённым, целителем. Его роль была определена. Сейчас он был… кем? Изгоем. Наблюдателем с последней парты. Напарником в нелепой миссии. У него не было правил Готея. Не было приказов Уноханы. Было только собственное решение и молчаливое доверие тех, кто теперь стоял за его спиной.

Он больше не был уверен, где проходит грань между «наблюдать, чтобы понять» и «наблюдать, пока не станет слишком поздно».

Шинджи, заметив его задумчивость, хлопнул его по плечу уже по-дружески, но всё ещё с той же усталой усмешкой.

— Не зацикливайся, напарник. Первый день — просто войди, сядь, посмотри. Никаких подвигов. Никаких диагнозов. Просто… почувствуй атмосферу. Как говорится, настрой аппаратуру.

Масато кивнул, оторвав взгляд от стола.

— Аппаратура, — повторил он безэмоционально.

— Именно, — Шинджи развернулся и пошёл к кухне, откуда уже доносились звуки накладывания еды в тарелки и перебранки из-за лучшего куска. — А теперь идём есть. Хиори зовёт. А когда Хиори зовёт есть, отказываться — себе дороже, ведь получишь по роже.

Масато последовал за ним, оставляя позади мокрое пятно на столе и тихое, холодное осознание, которое теперь жило у него внутри. Новая история, с её нелепыми школьными планами и тайными наблюдениями, официально стартовала. И он стоял на её пороге, снова глядя на человека, способного разорвать мир, и не зная, что он будет делать, когда увидит трещину.

Глава 60. Последняя парта — зона маскировки

Свет в классе был плоским, безжизненным, льющимся с потолка от длинных люминесцентных ламп, чьё едва уловимое гудение сливалось с общим фоновым шумом. Воздух пах старыми книгами, мелом, который крошился от прикосновения к доске, и подвальной сыростью, просачивающейся сквозь стены несмотря на время года. За окном, высокими узкими проёмами, виднелся кусок серого неба и верхушки голых деревьев, стоящих вдоль школьного забора.

Старшая школа Каракуры. В комнате царила будничная, знакомая ученикам скука последнего урока перед большой переменой. Учитель истории, немолодой мужчина в поношенном коричневом пиджаке, монотонным голосом бубнил что-то о периоде Бакумацу, его слова растворялись в тихом гомоне: кто-то перешёптывался, кто-то тайком листал мангу под партой, кто-то просто смотрел в окно, отсчитывая секунды до звонка. Пылинки медленно танцевали в полосах света.

Дверь в класс скрипнула — громко, пронзительно, нарушив монотонию. Все головы, как по команде, повернулись к входу.

На пороге стоял учитель, а за ним — двое. Двое в такой же серой школьной форме, но выглядевшие на этом фоне как инопланетяне, неуклюже загримированные под местных.

Первый был высоким, худощавым парнем с светлыми прямыми волосами, длинной до подбородка, небрежно расчесаны, так что несколько прядей падали на лоб. На его лице была растянута широкая, неестественно живая улыбка, которая светилась белизной зубов и каким-то навязчивым дружелюбием. Его глаза, скрытые за затемнёнными очками в тонкой металлической оправе, бегали по классу, словно сканируя каждого ученика, оценивая обстановку. Он держался слишком прямо, слишком «на показ», и от этого его школьный пиджак сидел как-то не так, будто он впервые его надел.

Рядом с ним стоял другой. Он был выше первого. Каштановые волосы, собранные в низкий, аккуратный хвост, несколько прядей выбивались, обрамляя спокойное, с чёткими скулами лицо. Его глаза, серые и глубокие, медленно, без суеты обвели помещение, ни на ком не задерживаясь надолго. На его лице не было улыбки, лишь лёгкая, отстранённая вежливость. Он стоял тихо, руки свободно опущены вдоль тела, и от него веяло не подростковой нервозностью, а странной, зрелой собранностью. Он казался не старше — он казался взрослее. Как молодой учитель-практикант, а не ученик.

Учитель истории кашлянул в кулак, привлекая внимание.

— Класс, прервёмся на минуту, — произнёс он усталым голосом. — У нас пополнение. Два перевода в середине