Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Иноуэ…

— Здесь.

— Асано…

— Есть.

— Хирако…

Она сделала небольшую паузу, её взгляд скользнул по списку, затем поднялся, ища глазами новое лицо. Учителя уже предупредили о переводах.

Шинджи, сидевший рядом с Масато, вскинул руку так резко, что его стул жалобно скрипнул. На его лице снова расцвела та самая, широкая, лучезарная улыбка.

— Здесь~! — прокричал он, и его голос прозвучал не просто громко. Он прозвучал радостно. Слишком радостно для урока математики в понедельник. С энтузиазмом человека, который только что выиграл в лотерею, а не откликнулся на перекличку.

Глаза учительницы, острые и уставшие за десятилетия преподавания, сузились. Она медленно опустила журнал и пристально посмотрела на Синдзи поверх очков.

— Хирако… Шинджи, верно? — переспросила она, и в её голосе зазвучала лёгкая, но отчётливая нотка недоверия.

— Именно так! — подтвердил Шинджи, не опуская руку, его улыбка, казалось, стала ещё шире.

— Вы… — учительница сделала паузу, подбирая слова, — вы выглядите необычайно воодушевлённым. Особенно для урока алгебры.

Её тон был сухим, вопрошающим. В классе воцарилась тишина, но уже другого качества. Не скучная. Настороженно-любопытная. Все смотрели на новичка, который явно выбивался из общей серой массы.

Шинджи опустил руку, но его улыбка никуда не делась. Он наклонил голову набок, словно размышляя над глубоким вопросом.

— А знаете, — произнёс он задумчиво, но всё так же громко, чтобы слышали все, — я просто рад. Искренне рад. Любым новым местам. Особенно тем, где меня ещё ни разу не пытались убить.

Его слова повисли в воздухе, как странный, несвежий запах. Тишина в классе стала абсолютной, ледяной. Даже самый рассеянный ученик оторвался от своего телефона. Учительница замерла, её пальцы, державшие журнал, слегка дрогнули. Её лицо, обычно бесстрастное, выразило целую гамму эмоций: сначала полное непонимание, затем прилив раздражения от явной дурацкой шутки, и, наконец, глубокая, холодная настороженность. Потому что в тоне этого странного парня не было шутки. Была плоская, усталая констатация. Как если бы кто-то сказал: «Я рад, что сегодня не идёт дождь».

Прошло две, три секунды. Кто-то на задней парте сдержанно фыркнул, приняв это за очень чёрную, очень неудачную попытку пошутить. Но большинство просто смотрели.

Именно тогда, в эту ледяную паузу, раздался другой голос. Тихий, ровный, спокойный. Он шёл из того же угла, от второго новичка.

— Он шутит, — произнёс Масато. Он не кричал. Не повышал голос. Он просто сказал, глядя прямо на учительницу, его серые глаза были абсолютно нейтральны. — У него странное чувство юмора. Простите.

Его слова не звучали как оправдание. Они звучали как факт. Как диагноз. «Пациент страдает странным чувством юмора, ничего не поделаешь».

Учительница перевела взгляд с улыбающегося Шинджи на невозмутимого Масато. Её взгляд метался между ними, пытаясь понять, что здесь происходит. Шутка? Психологический сбой? Грубая провокация? Но лицо Масато не выдавало ничего, кроме тихой вежливости. В нём не было ни намёка на смущение за напарника, ни оттенка собственной лжи. Он просто констатировал.

Эта двойственность — нелепый, почти сюрреалистичный энтузиазм одного и леденящее спокойствие другого — сбивала с толку сильнее, чем откровенная дерзость.

— Шутит… — наконец повторила учительница, и в её голосе прозвучало сомнение, граничащее с усталым принятием. Она явно решила не лезть в эту кроличью нору в первый же день. Бывали и странные ученики. Главное, чтобы не срывали урок. — Хорошо. Постарайтесь… шутить уместнее, Хирако. А теперь — Шинджи Масато?

— Здесь, — тихо откликнулся Масато, просто кивнув.

Учительница отметила что-то в журнале, её рука двигалась чуть более резко, чем обычно. Затем она снова подняла голову, и её взгляд, уже без интереса, скользнул по остальным ученикам.

— Продолжим. Хонджо…

Перекличка пошла дальше, но атмосфера в классе уже не была прежней. Над ним витала лёгкая, нервная заряженность. Смешок с задней парты так и не перерос в полноценный смех. Большинство предпочли просто украдкой поглядывать на угол у окна, где сидели эти двое. Один, который радовался, что его не убивают. И другой, который спокойно объяснял это странным чувством юмора.

В воздухе висел смех — но смех напряжённый, недоуменный. И под ним — лёгкий, невидимый холодок. Как сквозняк из щели в раме, которого раньше не замечали.

_____________***______________

Звонок на большую перемену прозвучал как освобождение. Класс взорвался движением: стулья загремели, сумки зашуршали, голоса слились в единый гул. Учительница математики, не пытаясь перекричать этот шум, просто собрала свои вещи и быстро вышла, словно рада была покинуть поле битвы, на котором только что столкнулась с абсурдом.

Масато медленно спрятал учебник, который не открывал, и встал. Его движения были плавными, почти медлительными на фоне всеобщей суеты. Шинджи уже поджидал его, прислонившись к подоконнику рядом с их партами, его лицо снова выражало лишь усталую отстранённость.

— Пойдём прогуляемся, — сказал Синдзи, не глядя на него, а наблюдая, как поток учеников выплёскивается в коридор. — На свежем воздухе. Вернее, на свежем школьном воздухе, пахнущем старым линолеумом и булочками из столовой.

Они влились в поток. Коридор старшей школы Каракуры был широким, залитым тем же плоским светом люминесцентных ламп, отбрасывавшим безжизненные тени. Пол, выложенный зелёным линолеумом с потёртыми до блеска полосами, гулко отдавал под сотнями ног. Стены были окрашены в блёклый жёлтый цвет, на них висели плакаты с расписанием спортивных секций, объявления о предстоящих экскурсиях и пожелтевшие от времени детские рисунки. Воздух был густым от запахов: сладковатый аромат булочек из столовой, кисловатый — от молока, резкий — от чистящего средства, которым утром мыли полы, и главный — запах тел, одежды, молодого пота и бумаги.

Они шли не спеша, отдаляясь от основного потока, который устремился либо к столовой, либо к выходу во двор.

Шинджи привёл их к дальнему концу коридора, к высокому окну, выходящему на пустующую часть спортивной площадки. Здесь было тише, лишь пара учеников пронеслась мимо, смеясь.

Шинджи прислонился к подоконнику, сложил руки на груди и посмотрел в окно. Масато встал рядом, но не облокачивался, сохраняя прямую, но расслабленную позу. Шум из центра коридора доносился сюда приглушённым, ровным гулом, на фоне которого было слышно даже собственное дыхание.

Шинджи не сразу заговорил. Он, казалось, тоже слушал этот гул, этот фон обычной человеческой жизни.

— Ну что, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, почти сливающимся с отдалённым шумом, — первый акт нашей школьной саги почти завершён. Мы внедрены. Нас заметили. Над нами посмеялись. Нас…