"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Сэр Генри, я сам в ужасе от происходящего… Это… его величество.

Первый министр замер. Посеребрённые щипцы для углей со звоном выскользнули из его пальцев и ударились о каминную решетку.

— Повторите, — тихо, угрожающе произнес глава правительства. — И молитесь, чтобы я счёл сие дурной шуткой.

— Никаких шуток, милорд, — Рамзи с отчаянием подался вперед, понизив голос до шепота. — Единственный экземпляр этого меморандума был вручен лично королю Георгу во вторник перед его отъездом в Кенсингтон. А в четверг вечером королевский курьер повёз депешу особой важности в Потсдам. Письмо на двадцати страницах, написанное собственной рукой Его Величества, на безупречном верхненемецком диалекте. Адресат — её величество София-Доротея, вдовствующая королева Прусская. Любимая сестра нашего государя.

Пелэм медленно прижал ладони к вискам. В голове первого министра словно разорвалась трёхфунтовая бомба.

— Господи помилуй… — простонал он. — Король пишет письма сестрице…

— Именно так, сэр! — зашептал Рамзи. — Наш венценосный монарх искренне скучает по родне. В письмах к «дорогой Софи» он изливает душу: жалуется на упрямый парламент, поносит на чём свет стоит лондонских купцов, а дабы доказать сестре, что он по-прежнему великий европейский государь, во всех подробностях расписывает ей тайные планы британской короны! Где станет флот Норриса, сколько гиней обещано копенгагенским министрам, куда пойдут транспорты с порохом…

— А «дорогая Софи», — подхватил Пелэм, бледнея, — будучи женщиной сентиментальной, делится новостями со своей невесткой, королевой Натали. Дочерью Петра!

— Которая, в свою очередь, держит прямую связь с Петербургом, — закончил Рамзи. — Круг замкнулся, сэр. Русский Кабинет читает решения нашего Тайного совета спустя шесть дней после того, как Его Величество ставит на них свою подпись. А русские щедро делятся этими ведомостями со Стокгольмом, с коим мы находимся в состоянии войны! Шведы знают каждый шаг адмирала Норриса наперёд.

В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было лишь, как за стеной бьют часы на башне Сент-Джеймсского дворца.

Ситуация была чудовищной, абсурдной и не имела прецедентов в английской истории. Обвинить короля в государственной измене? Невозможно: монарх неподсуден, к тому же король искренне убеждён, что просто ведёт невинную семейную переписку с сестрой. Отобрать у него право отправлять личные письма? Парламент поднимет такой вой о покушении на королевские прерогативы, что правительство падёт за сутки.

— Мы не можем заткнуть королю рот, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Пелэм. — И мы не можем запретить ему писать в Потсдам.

— Что же нам делать, сэр? Русские выкачивают из нас секреты, как воду из трюма!

Первый министр выпрямился. На его худом, типично саксонском лице появилось то самое выражение холодной, бесчеловечной расчетливости, которое делало английских дипломатов опаснейшими игроками в Европе.

— Если трубу нельзя перекрыть, Томас… по ней следует пустить яд.

Рамзи вскинул брови.

— Дезинформация?

— Именно. Отныне и впредь истинные решения кабинета, касающиеся морских операций и перемещений войск, будут фиксироваться и передаваться командующим через доверенных офицеров в запечатанных личных письмах Адмиралтейства. На стол же его величества… на стол нашего дражайшего монарха будут ложиться исключительно правдоподобные, великолепно составленные, но абсолютно ложные меморандумы.

Пелэм криво усмехнулся, придвигая к себе жаровню:

— Мы станем кормить короля именно теми сказками, которые Петербургу и Стокгольму будет приятно услышать. Пусть его величество с упоением строчит сестрице что угодно, но только не правду. Пусть эльфийка Анна и ее сын тратят курьерских лошадей, пересылая шведам басни нашего с вами сочинения.

— А война со Швецией?

— Шведы поверят царским депешам. Они ослабят бдительность, решив, что Британия парализована зимней стужей, — сказал первый министр. — Пишите инструкцию для дешифровальной службы, Рамзи. И помните: если хоть одна живая душа узнает, что первый министр снабжает монарха подложными бумагами — не сносить нам голов.

Интересы Британии должны быть в приоритете. А король… Он — ганноверец, и этим всё сказано.

Оба прекрасно понимали, что ступают на очень тонкий лёд. Всё будет хорошо, если не стрясётся ничего сверхобычного или неожиданного. Но если всё же что-то случится…

В Санкт-Петербурге в конце января 1744 года стояли такие морозы, что часовые у Зимнего дворца сменялись каждые полчаса, а птицы замерзали на лету, падая на набережные серыми комками. Но в Большой церкви Зимнего дворца царило ослепительное, почти тропическое тепло: пылало множество пудовых восковых свечей, дубовые печи гудели на полную мощь, а воздух был напоен ароматом драгоценного афонского ладана, розового масла и благовоний.

Здесь творилась история, в которую ещё год назад не поверил бы ни один венценосный двор Европы.

Под золочёными сводами собора стоял восемнадцатилетний государь Пётр Второй. Тёмно-зелёный преображенский мундир, перетянутый новенькой белой портупеей, сидел на его могучей фигуре безупречно. Лицо монарха оставалось пугающе спокойным. Рядом с ним склонила голову новоиспеченная великая княжна Елизавета Алексеевна — в недавнем прошлом французская принцесса Мария Луиза де Бурбон.

Она выдержала испытание. Французская лилия согнулась, но не сломалась под северным ветром. Крещение по православному обряду, состоявшееся тремя днями ранее, смыло с неё версальскую негу: Елизавета Алексеевна стояла в прекрасном платье, созданном и расшитом альвийскими мастерицами, с бриллиантовым венцом на темных волосах. Она бледно улыбалась, прикладываясь к наперсному кресту архиепископа Амвросия, но в ее глазах, устремленных на молодого супруга, читалось уже не высокомерие капризной принцессы, а трепетная, жадная покорность женщины, осознавшей истинную силу державы, которой ей суждено было править.

«Боже, как он прекрасен!» — в её голове при виде супруга сейчас билась только одна мысль.

Рядом, на почётном месте для императорской фамилии, стояла Раннэиль. Черное траурное платье императрицы-матери и президента Сената оттеняло зелёный изумруд ее альвийского венца. Она смотрела на сына, и тонкие губы матери тронула едва заметная улыбка. Это был её политический триумф: дочь французского короля склонилась перед русским алтарём.

Чуть позади царственной