Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

о бок в глухой деревушке посреди штата Кентукки, слышали все. Проезжий спрашивает, зачем в деревне понадобились две баптистских церкви, а деревенский лодырь объясняет: «Ну, вон та для тех, которые говорят: она, мол, Моисея в тростниках нашла. А та, другая, для тех, которые добавляют: это она сама, мол, так говорила».) Однако принадлежал ли Моисей генетически либо расово к евреям или же к египтянам, что бы сие ни значило после сотен лет египетского плена – в смысле образования и культуры он уж точно был подлинным египтянином. В таком случае, если авторство Пятикнижия принадлежит ему, там должны отыскаться отголоски египетских обычаев и культуры питания (да, пищевые запреты у египтян имелись). И в Пятикнижии мы всё это находим. Знаете ли вы, что древние египтяне подвергались обрезанию? Знаете ли, что свиньи считались в Древнем Египте нечистыми животными?

Здесь у вас может возникнуть вполне резонный вопрос: какое касательство все эти разговоры насчёт Моисея и его авторства имеют к фэнтези? На мой взгляд, самое непосредственное. Фэнтези предоставляет наилучшую из современных парадигм для написания книг, составляющих Библию, не потому что Моисей – персонаж вымышленный (он вовсе не вымышлен): просто авторы, пишущие фэнтези, точно таким же образом работают с материалами того же типа. Да, Моисей существовал в действительности, а Фродо вымышлен, однако писец, описывавший смерть Моисея, писал, исходя из собственных представлений о Моисее, и точно так же Толкин работал с образом Фродо. Сие обстоятельство вовсе не должно ронять Моисея в наших глазах, а вот Фродо может заметно возвысить.

Таким образом, автор-фэнтезист, впервые обратившийся к Библии, оказывается среди друзей. По-моему, это и есть главная мысль, которую мне хотелось бы высказать в данной части статьи. Моряк, услышав о Дрейке, чувствует: окажись он сейчас на верхней палубе Дрейкова корабля, вскинет руку к виску, выкрикнет: «Доброго утречка, капитан!» – и через какой-нибудь час уже займёт место в экипаже. Точно таким же образом фэнтезист почувствует себя на месте, закусывая хлебом и вяленой рыбой у берега Генисаретского озера. Там он окажется среди своих.

А почитав (если выпадет случай) критиков Библии, почует, что большинство таковых живо потянутся к фарисеям и в той же мере сойдут за своих среди них.

К слову о критиках: должно быть, после того анекдота о деревушке в кентуккийской глуши они уже предвкушающе потирают руки. Руководствуясь принципом «раскол в стане врага – половина победы», расскажу ещё один. Священник, литературный агент и раввин сидят в самолёте, в одном ряду, летят через Скалистые горы. Поднимается буря, самолёт швыряет то туда, то сюда, и вдруг один из двигателей загорается. Раввин, сидящий с краю, возле прохода, поднимает руки и взгляд к небу, молит Господа о спасении. Священник, сидящий у иллюминатора, склоняет голову, достаёт чётки, начинает молиться. Литературный агент, согласно их обыкновению, не предпринимает ничего. Минут этак через пять священник с раввином пихают его локтями, давай, дескать, сделай тоже хоть что-нибудь ради спасения пассажиров и экипажа. Агент (прежде ни разу в жизни не молившийся) кивает, дёргает кадыком, устремляет взгляд к потолку и хрипит: «Эй, Господи, ты когда уже следующей книжкой-то разродишься?»

По-моему, в этом анекдоте, как и во многих из анекдотов, заключена истина нешуточной глубины. Состоит она в том, что Библия создана Господом почти в том же смысле, как Второзаконие – Моисеем. Памятуя о людях, писавших библейские книги, фэнтезист, если он достаточно мудр, помнит и об авторе, стоящем за их спинами, об авторе куда более крупном, масштабном, чем простой человек. Здесь он – опять-таки, если достаточно мудр – может взглянуть на Библию как на аналог всего сущего, и именно посему, на мой взгляд, многим из современных критиков так импонирует утверждение, в котором любой писатель немедля почувствует фальшь. Ибо, если на свете не существовало человека, написавшего, скажем, Евангелие от Иоанна, если писал его не Иоанн или кто-либо, принятый современниками за Иоанна, то и в божественном авторе, присматривающем за созданием оного, нет никакой нужды. Книге, для написания коей не требуется человек, конечно же, не требуется для написания и Бог. А если жизнь человечества, в чём нет ни малейших сомнений, тоже есть нечто наподобие книги, великой, пространнейшей саги о множестве поколений рода Адама и Евы, выходит, и этой книге не нужен божественный автор…

Далее. Пробирным клеймом хорошего фэнтези является невозможность всякий раз с уверенностью провести границу между фактом и вымыслом. Когда я был маленьким, мать читала мне вслух «Алису в Стране чудес». В Алису, во всевозможных говорящих зверей, в Червонную Королеву и её двор я верил без труда (изображения всех этих персонажей, отпечатанные на плотном картоне, хранились в ящике родительского библиотечного стола), однако в «мармалад» поверить никак не мог. Насколько я мог судить, этакая субстанция существовала только в данной книге, и, в конце концов, «мармалад» стал для меня выдуманным, ничего не значащим словцом вроде «бармаглота».

И ещё пример, поскольку мысль эту я считаю немаловажной. Когда моя дочь, Тери, училась в старших классах, отправились мы в кино, на фильм о попытке убить Папу Римского. По ходу действия Папа, посещая Сан-Франциско, отправился в местный театр, а снайпер собирался выцелить его, сидящего в ложе. По дороге домой Тери объявила: «Вот что я вправду хотела бы поглядеть, так это представление, которое смотрел Папа!» Я ответил нечто вроде: ладно, постараюсь достать билеты, когда его будут давать где-нибудь невдалеке от Чикаго… а она в изумлении вытаращила на меня глаза. Понимаете, Тери рассудила, что на самом деле такой театральной пьесы не существует, а между тем Папа в фильме смотрел «Микадо» Гилберта и Салливана (выход Катиши в конце первого действия). Да, Папу играл актёр, а снимали его в декорациях, изображавших театр, но представление на сцене этого театра было вполне настоящим!

Критики-фэнтезисты, критикующие в свете фэнтези Библию, рискуют допустить сотню подобных ошибок. К примеру, приняв Голиафа, отвергнуть Давида. «Давид, – могут сказать они, – личность, бесспорно, историческая, а значит, нас никак не касается. Вот Голиаф – дело другое, он великан, а великанов не существует, стало быть, Голиаф наш!» На самом деле существование Голиафа куда достовернее его гибели от рук Давида. Но хотя оба они существовали в действительности, фэнтезисту гораздо больше подходит именно Давид, герой и будущий царь.

Точно таким же образом у нас может возникнуть соблазн отделить Марию от ангела-благовестника. Но стоит нам вдоволь натешиться, выбирая из Библии так называемые «элементы фэнтези», другой ангел (в обличье физика-материалиста, а значит, предположительно падший) вправе спросить,