"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

локоть рукавами. Пальцы государя были испачканы типографской краской: он только что самолично правил гравированный чертёж нового 80-пушечного фрегата с медной обшивкой подводной части.

Рядом, держа наготове циркуль и линейку, стоял адъюнкт Академии наук Михайла Ломоносов.

— Вот здесь, Михайло Васильич, шпангоуты надобно усилить дубом казанским, — отрывисто говорил Пётр, постукивая костяшкой пальца по чертежу. — Балтика — море мелкое, злое, шхерное. Здесь осадка нужна малая, а борт крепкий, чтоб книппели держал…

— На британских верфях, государь, доски бортовые не токмо вдоль, а ещё наискось кладут, один слой в одну сторону, другой — в другую. А поверх — ровно, — напомнил Ломоносов. — Сие для прочности корпуса полезно. Однако нет у нас дерева, сушёного по их рецепту, чтоб такое учинить. Не выдержат доски, коли сушены менее трёх лет.

— Пропитку придумай, — сказал Пётр, нисколько не обижаясь на менторский тон адьюнкта. Во-первых, тот старше, а во-вторых — доподлинный гений. А гениям многое позволено. — И чтоб дерево прочнее было, и чтоб в южных морях червей морских, кои борта и днища точат, от наших кораблей тошнило.

— И чтоб даже двухлетние доски в дело шли, — договорил Ломоносов. — Полагаю, дело будет. Дозволите с княгинями альвийскими поговорить? Здесь не едина лишь химия потребна, а ещё и травы могут сгодиться.

— Действуй. Старой княгине Аэнфед скажу, чтоб секретами травознавства с тобою поделилась. Не для баловства, а для дела потребно…

Государь внезапно осёкся, взгляд его скользнул по карте на запад — туда, где узкое горло датских проливов запирало выход из Балтики в океан.

Лиза высадила шведский корпус в Шотландии — это великолепно. Французская жена в постели — полезно. Тихий Осман в Константинополе — передышка на юге. Но новая политическая карта Европы в голове Петра сложилась вдруг с пугающей отчётливостью.

— Михайло Васильич, оставь чертежи, — вдруг негромко произнёс царь. — Готовь экстракт по датским навигацким картам.

Ломоносов, понимая, какая перемена вдруг произошла в молодом государе, поклонился и вышел. Пётр остался один.

Он наклонился над картой, уперев кулаки в столешницу. Острые кончики его ушей, едва заметные в густых тёмных волосах, чуть шевельнулись — признак глубочайшего напряжения мысли.

«Датчане… — думал Пётр. — Кристиан сидит тихо, как хорёк в норе. В войну не лезет, шведам в спину не бьёт, хотя мог бы. Стягивает корабли и армию к южным рубежам своей державы. Потому что ждёт, когда шведские полки завязнут в Шотландии. И тогда Кристиан совсем сожрёт Голштинию. Заберёт Киль, перережет канал, закроет Зунд… И Балтийский флот, батюшкино детище, окажется заперт, словно щука в пруду! А сестра Анна… надменная гордячка, сыновей сберечь не смогла. Меня презирает за альвийскую кровь, но сидит на пороге Дании, как кость в горле».

Царь резко выпрямился:

— Захар!

Дверь отворилась мгновенно. Бывший орловский сирота и недомерок Захар Озеров, ныне офицер личной охраны государя, подтянутый, с цепким взглядом, перешагнул порог:

— Здесь, государь.

— Князя Келадина ко мне. Немедля. Тайно, через боковой адмиралтейский подъезд. Он в Петербурге, то мне подлинно ведомо.

Спустя четверть часа в кабинете появился светлейший князь Келадин, в крещении Даниил — глава одного из Верных Домов, прибывших в Россию двадцать лет назад. Высокий, жилистый, с лицом благородным и холодным, словно резная кость, князь нёс на себе печать тысячелетий. Однако глаза его цвета янтаря оставались острыми, как наконечники стрел. Сын Келадина, молодой князь Иван, уже не первый год исправно нёс службу посланника Российской империи при датском королевском дворе в Копенгагене.

— Государь, — Келадин склонил голову с изысканной грацией Высшего альва. — Я к услугам вашего императорского величества.

Пётр подошёл к князю почти вплотную. Он был выше древнего альва, что до сих пор удивляло князей Верных Домов. И добро бы приписать всё крови матери из Дома Таннарил — его отец, насколько помнил Келадин, был ещё более выдающегося роста.

— Слушай меня, князь, — заговорил Пётр на певучем альвенди. — Твой сын Иван ловок, говорит на шести языках и умеет улыбаться датским министрам. Но время улыбок закончилось.

Келадин чуть приподнял бровь:

— Король Кристиан из Дома Ольденбургов замышляет недоброе, государь?

— Король Кристиан вот-вот сожрёт Голштинию и Киль, — жёстко ответил царь, переходя на русский язык, чеканя каждое слово. — Я тоже хорош: пока на карту не взглянул, не сложил воедино сведения, что получал ранее… Он полагает, что, покуда моя сестра Елизавета бьётся в Британии, а я занят свадьбой с француженкой, датской короне всё сойдёт с рук. Он ошибается.

Пётр подошёл к столу и взял с полки чистый лист с золотым тиснением императорского орла.

— Вот моё повеление Ивану. Передашь с самым надёжным курьером, способным лететь на конях без сна трое суток. Твой сын должен испросить тайную аудиенцию у Кристиана Датского. Без свидетелей. Без министров.

Царь заглянул прямо в янтарные глаза альвийского князя:

— Иван положит перед датским королём два документа. Первый — проект торговой конвенции, по которой Россия снижает пошлины на датские сельди и масло в портах Риги и Ревеля вдвое, признавая за Данией право вольной торговли в Балтике. А второй… второй документ — это манифест о выходе в море эскадры адмирала Сенявина: пятнадцать линейных кораблей и сорок галер с десантом в двадцать тысяч штыков. И приказ курляндскому корпусу князя Энвенара быть готовым выступить из Митавы на соединение с голштинскими батальонами.

Пётр усмехнулся — той самой страшной, отцовской усмешкой:

— Пусть твой сын скажет Кристиану простые слова: «Государь мой Пётр Петрович бережёт покой своей сестры Анны и неприкосновенность Голштинского герцогства пуще собственного ока. Не надобно играть с огнём, сидя на бочке с порохом. Выбирайте, ваше величество: золотые пошлины или неизбежная конфузия». Шведы датчан не раз бивали, так отчего бы и нам не попробовать, коли сами в бутылку полезут?

Князь