Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

лет назад, когда великие кланы лишь формировались, а небольшие роды вели войны между собой, мужчина, уходя на войну из дома, от семьи, оставлял их без защитника. А этим легко могли воспользоваться разного рода бандиты и преступники. Для обеспечения безопасности женщинам пришлось самим защищать свои дома и семьи. Изучая боевые искусства, они со временем становились онна бу-гейшами, женщинами-воительницами, способными противостоять даже самым безжалостным противникам. В настоящее время они все еще существуют, хотя за прошедшее время стали больше элементом моды, чем реальной боевой силой, – молодые девушки из благородных родов обучались боевым искусствам от скуки и из спортивного интереса. Однако нашествие мангутов возвратило потребность охранять дом в отсутствие мужчин, и онна бу-гейши вновь насмерть сражаются с безжалостным врагом.

Ронин – самурай, потерявший честь или лишившийся своего хозяина, становится ронином. В культуре Ниппона существует много романтических рассказов об этих обесчещенных воинах, однако правда значительно более печальна – ронины чаще всего не являются благородными изгнанниками, они просто злодеи, преступники и разбойники. Не имея чести, они стоят на самом дне общественной лестницы, в результате чего любой самурай может убить их абсолютно без всякого повода. Это редко склоняет их к тому, чтобы смыть позор либо найти нового хозяина, чаще они просто уходят в бандиты. Многие ронины в смутные времена сбиваются в группы, банды, нередко и небольшие армии, которые терроризируют целые регионы Ниппона до тех пор, пока самураи не перебьют их либо не прогонят. Реже ронины находят себе работу в качестве охранников для гангстеров, мошенников или боссов преступного мира.

Сеппуку – самурай, потерявший честь, может ее возвратить путем ритуального самоубийства – сеппуку. Сам акт самоубийства состоит во вскрытии себе брюшной полости при помощи танто – сперва горизонтальным, а потом, если самурай выдержит боль, и вертикальным разрезом. Обычно при сеппуку присутствует друг-секундант, кайсяку, прекращающий мучения путем отсечения головы мечом, когда самурай больше не выдерживает боли. Однако смертельное ранение есть лишь финал всего акта. Дело в том, что перед сеппуку традиционно один день отводится на прощание с семьей и друзьями. Самурай проводит время с близкими, пьет чай, составляет также предсмертное стихотворение. Лишь после этого проводится сам ритуал. Часто сеппуку проводится по достаточно практическим причинам – самурай может быстро покончить с собой на поле боя, чтобы не попасть в руки врага и избежать болезненного допроса и возможного при нем разглашения секретов своего господина. Может также совершить сеппуку, чтобы избегнуть попадания в плен и потери семейного состояния – дело в том, что даймё, самурай которого совершил измену или другой бесчестный поступок, может объявить конфискацию земель виновного, что оставляет его семью без средств к существованию. Однако обесчещенный, совершая сеппуку, восстанавливает свою честь и позволяет семье сохранить состояние. В таком случае он не только спасает близких от нищеты, но и становится героем для своего хозяина.

Сокушинбуцу – запрещенная в большинстве монастырей Мудреца практика самомумификации. Монах, который желает стать Мудрецом, может пройти через эту практику. Тысячу дней и тысячу ночей он должен употреблять лишь сухие семена и отравляющие отвары, так чтобы его тело медленно и систематически обезвоживалось. Этот период посвящен также молитвам и медитациям. Сплетая пальцы в ритуальные мудры (форма сохранения энергии в теле), монах погружается в нирвану. Когда процесс достигает конца, тело закапывают в неглубокую могилу, в которую пропускают шнурок, соединенный с колокольчиком. Раз в день ученик должен посетить выполняющего сокушинбуцу, спрашивая, не стал ли еще тот Мудрецом. Если в ответ прозвучит колокольчик, это значит, что монах все еще жив. Если же нет, то тело достают и оценивают его состояние. Если оно мумифицировалось идеально, монаха считают живым воплощением Мудреца. Если же оно носит следы разложения, то это означает, что монаху не удалось стать Мудрецом, но его тело все же на некоторое время выставляется на всеобщее обозрение – чтобы братья могли почтить его и вдохновиться его верой и силой духа.

Томаш КОЛОДЗЕЙЧАК

ЦВЕТА ШТАНДАРТОВ

Я люблю вечерами бродить по окраинам города,

вдоль границ нашей сомнительной вольности.

Наблюдаю сверху за тем, как копошатся армии их мира,

слушаю гул барабанов, варварский рев

и совершенно не понимаю,

каким чудом Город все ещё защищается.

Осада длится не один день и месяц, враги то и дело сменяются,

ничто их не объединяет, кроме жажды быть свидетелями нашей гибели.

Готы, татары, шведы, легионы Цезаря, полки

Преображения Господня… кто их сочтет?

Штандарты меняют свои цвета, будто лес на горизонте —

нежная птичья желтизна весны переходит в летнюю зелень,

осеннее золото и наконец в зимнюю чернь.

Збигнев Герберт, «Донесение из осажденного Города»

ПРОЛОГ

– Едет! Едет! – шепнули микродинамики голосом разведчика.

Клейн кончиком языка коснулся сенсора внутри шлема, переключив скафандр с функции «ожидание» на функцию «готовность», мгновенно погрузившись в полную тишину маскировочного поля по всему электромагнитному спектру. Одновременно он почувствовал, как напрягаются эластичные усилители, охватывающие мускулы и суставы. Стекло шлема помутнело, и тут же на нем проступила сетка прицельника. Пластины перчаток плотно прилегли к пусковой муфте гранатомета. Он не увидел – да и не мог увидеть, – как плавающие в его сосудах микросерверы начинают выделять возбуждающие гормоны и как одновременно с этим раскрываются поры таких же микроскопических фильтров, очищающих кровь от избытка выделенных продуктов обмена веществ. Немного погодя Клейн ощутил секундное возбуждение, в следующее мгновение наступило состояние контролируемой эйфории. У них была новейшая аппаратура и оружие, эмиттеры поля, антисиловая блокада и детекторы излучения. Наконец-то у них появилась возможность словить эту сволоту. Словить и раздолбать!

Коргардская «панцирка» вынырнула из Альберданского транспортного туннеля, на мгновение зависла над черной поверхностью автострады. В городе когда-то было три тысячи жителей. В прошлом году Альбердан подвергся нападению коргардов. Теперь агрессоры возвели там очередную крепость, а их конвои регулярно курсировали между фортами. Никто не знал, что они перевозят, потому что караваны транспортеров, охраняемые боевыми машинами, невозможно было остановить. Если случайно и удавалось повредить какую-нибудь одиночную машину, то она немедленно аннигилировала и людям не доставалось ничего, кроме горсти радиоактивной пыли. Однако сейчас, перед этой операцией, солдатам выдали новое оружие, которое вроде бы должно было обеспечить захват коргардской «панцирки».

«Панцирка» – другого названия этой машине придумывать не стали оранжевый конус, покрытый черными разводами узоров – прыгнула вперед, стала набирать скорость, все больше удаляясь от позиции Клейна, и наконец скрылась за поворотом. Солдат почувствовал резкий всплеск возбуждения.

– Сигнал! – прозвучал в микродинамиках адресованный не ему приказ. Плюнули огнем замаскированные позиции, размещенные примерно в двух километрах от Клейна.

– Попал! – услышал он радостное восклицание Рабеля Корфу, потом его перекрыли выкрики других солдат и серии писков, означавших сателлитарные сообщения.

– Моя работа!

– Эта хреновина не аннигилирует!

– Клейн! Она идет на тебя! –