"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Чудо, но порох на полке не отсырел. Ружьё выстрелило. Свинцовая круглая пуля с плохо скушенным литником, весом в полторы унции, кувыркаясь и теряя убойную силу, пробила клубы гари.

Она не должна была никого задеть. Она летела по случайной, дурной траектории, миновала плечо адъютанта, чиркнула по медной бляхе и… со страшным, чавкающим звуком ударила герцога Камберлендского прямо в стык плеча и ключицы, пробив сукно, золотой галун и разорвав крупную артерию.

Герцог не вскрикнул. Он лишь судорожно захрипел, выронив поводья из ослабевших пальцев. Лицо командующего мгновенно сделалось белым, как мел; фонтан алой густой крови хлынул на гриву вороного коня. Камберленд покачнулся и тяжелым мешком рухнул из седла в холодную, истоптанную тысячами сапог грязь.

— Командующий убит! Герцог пал! — раздался истошный, панический крик молодого адъютанта, бросившегося к неподвижному телу принца.

В горячке рукопашного боя этот крик сработал страшнее шведской картечи.

Весть о ранении или даже смерти принца полетела по шеренгам британцев с быстротой лесного пожара, обрастая чудовищными подробностями: «Герцог мёртв! Камберленд убит наповал! Спасайся, кто может!»

Бригадные генералы растерялись, не зная, кто должен принять старшинство в разгар штыковой сечи. Строй второго эшелона, только что готовый опрокинуть шведов, дрогнул. Офицеры начали оглядываться назад; солдаты перестали перезаряжать ружья.

Врангель, стоявший на холмике позади своих каролинеров, мгновенно уловил эту роковую заминку врага.

— Кавалерия! Все эскадроны — в карьер! — скомандовал барон, указывая клинком в разрыв между батальонами англичан.

Две сотни шведских драгун и конные отряды якобитов врезались в начавшие пятиться алые шеренги. Одновременно взревели горцы: поняв, что враг дрогнул, шотландцы с яростью бросились вперед, пустив в ход кинжалы.

Британский фронт треснул. Сначала побежал полк Блая, лишившийся всех штаб-офицеров; затем дрогнули гвардейцы, прикрывавшие вынос тяжелораненого, истекающего кровью Камберленда. Через десять минут организованное сопротивление превратилось в паническое, беспорядочное бегство.

Англичане бежали на юг, бросая пушки, знамёна, зарядные ящики и раненых. Йоркширские драгуны растоптали собственную пехоту, унося ноги по тракту к Нортгемптону. Шесть тысяч лучших солдат империи перестали существовать как единая армия: половина осталась лежать на пустошах Мелтон-Моубрей, остальные рассеялись по окрестным лесам и деревням, разнося по умам людей ужас своего поражения.

Все прекрасно понимали, что у Англии осталась лишь одна надежда — на чудо господне. Ибо земных сил, чтобы переломить ход этой войны, на острове уже не осталось.

К полудню стрельба смолкла. Над полем битвы, усеянным телами в алых и синих мундирах, повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да карканьем слетавшегося воронья.

Барон Карл Хенрик Врангель медленно ехал по полю на уставшем коне. Кафтан генерала был пробит в двух местах, лицо почернело от пороховой копоти. Рядом с ним гарцевал старый Макдональд, чей палаш стал бурым от запекшейся крови до самой крестовины.

Шведы потеряли около восьмисот ветеранов убитыми и ранеными, шотландцы — более тысячи. Цена была велика. Но приз…

К Врангелю подлетел запыхавшийся офицер авангарда:

— Господин генерал! Тракт на Лондон чист! Бегущие деморализованы, гарнизон Нортгемптона бросил укрепления и отступил к столице! До Лондона нет ни одного регулярного батальона!

Врангель остановил коня на гребне холма. Он снял пробитую пулями треуголку, вытер со лба холодный пот и посмотрел на юг — туда, где за серой полосой зимнего горизонта лежала беззащитная, объятая паникой столица Британской империи.

— Собирать батальоны, — спокойно, словно отдавал команду на плацу в Карлскруне, произнёс генерал. — Дать людям два часа на перевязку ран и раздачу сухарей. А затем… затем мы идём на Лондон. Король Карл и королева Елизавета ждут вестей о капитуляции Георга до наступления весны.

Он снова взглянул на тракт. На дорогу к победе. Ещё одно усилие — и она в кармане. Главное, чтобы господь не вздумал спасать Англию, как некогда при другой Елизавете — Тюдор. В те годы всевышний, видимо, ещё питал какие-то иллюзии относительно англичан. Но они его явно разочаровали, раз попустили небольшому шведскому корпусу одним точно выверенным ударом обрушить эту постройку.

Будь у него больше сил… Но подкрепления из Швеции ещё долго ждать. Горцы — натуральные дикари, строй держать почти не умеют. Правда, дерутся как черти, но без правильной тактики сие приводит к излишним потерям. Валлийцы и ирландцы взбунтовались? Пускай бунтуют на своей земле, таковой подмоги шведам не нужно, а после взятия Лондона станет ещё и опасно. Французы вряд ли высадятся, их с тыла подпирают штыки австрийцев, но флот уже в проливе. Это хорошо, это сильный аргумент. Но брать Лондон тремя с лишним тысячами шведов и десятком тысяч горцев — это самая настоящая авантюра. Которая вполне может обернуться триумфом. Бог уже показал, на чьей он стороне, допустив тяжкое ранение или смерть герцога Камберлендского. Такие знаки свыше шведы никогда не пропускали.

Интересно, как европейские державы будут делить английские колонии? Врангель готов был поставить свою дырявую шляпу на кон за то, что Стюарты их не удержат. А это снова заварушка, в которой шведы ещё скажут своё веское слово.

Глава 12

12

Свечи в тяжёлом серебряном канделябре оплывали, роняя прозрачные восковые слёзы на зелёное сукно бюро. За двойными рамами окон Зимнего дворца гудел февральский ветер, вздымая снежную пыль над Невой, но в Малой опочивальне молодой императрицы было тепло и пряно пахло вербеной.

Елизавета Алексеевна — ещё не привыкшая к новому православному имени и мысленно продолжавшая называть себя по-домашнему Бабеттой — обмакнула тонкое гусиное перо в чернила. Бумага лионской мануфактуры, украшенная водяными знаками в виде королевских лилий, была привычна её пальцам куда больше, чем шершавые грамоты петербургского Синода.

'Государь мой и дражайший батюшка. Пишу сии строки в час, когда весь этот колоссальный, закованный во льды дворец погружается в тишину, а покой мой охраняют лишь часовые преображенцы, чья