"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Эрцгерцогиня стояла у камина, нервно ломая в пальцах тонкую сургучную палочку.

До неё наконец дошло. Дошло со всей беспощадной, леденящей ясностью: она катастрофически, смертельно недооценила Фридриха.

Она полагала его напыщенным трусом, способным лишь дудеть на флейте в Сан-Суси да дрожать перед русской женой. А этот безбожник, этот потсдамский капрал разметал её армию за сорок восемь часов! Силезия потеряна. Армия Брауна деморализована. Но самое чудовищное — её собственная пограничная авантюра обернулась дипломатическим самоубийством.

Мария-Терезия подошла к бюро, села на обитый бархатом стул и с глухим стоном опустила голову на руки.

Прагматическая санкция — святыня, за которую её покойный отец Карл VI отдал полжизни и выторговал подписи всех дворов Европы, — теперь превратилась в пустышку. Имперский сейм во Франкфурте глухо роптал. Немецкие курфюрсты открыто шептались, что женщина на престоле Габсбургов не способна удержать даже собственные наследные провинции, не то, что корону Священной Римской империи. Баварец Карл Альбрехт и курфюрст Саксонский Август уже примеряли в мыслях имперский венец, а Фридрих… Фридрих теперь диктовал условия победителя.

В коридоре послышались осторожные шаги. Дверь приоткрылась, и тайный советник Бартенштейн, согнувшийся еще сильнее за эти дни, прошептал:

— Ваше величество… Прибыли те господа, о коих докладывал обер-гофмейстер.

Мария-Терезия вскинула голову, вытирая сухие, горящие лихорадочным огнем глаза:

— Ростовщики?

— Банкиры, государыня, — деликатно поправил советник. — Делегация торгового дома Варбургов. Лично господин Самуэль с братьями. Прибыли инкогнито из Франкфурта, с охранной грамотой Придворной палаты.

Королева скривила губы в гримасе брезгливости. Истовая, почти фанатичная католичка, она ненавидела иудеев глубинной, средневековой ненавистью. Сама мысль о том, чтобы пустить сынов Сиона на порог Хофбурга, казалась ей святотатством. Но казна… В казне оставалось менее сорока тысяч гульденов, а венгерские полки требовали жалованья за три месяца.

— Впусти, — через силу выдавила она.

В кабинет бесшумно вошли трое. Никакой восточной пестроты или дешевой роскоши, которой в Вене стереотипно наделяли богатых евреев. Напротив: строгие, почти кальвинистские тёмно-серые суконные кафтаны без галунов, безукоризненное голландское бельё, выглядывавшее наружу скромными воротниками и манжетами, гладко выбритые умные лица, парики умеренной длины. Старший, Самуэль Варбург, держал в руках скромную сафьяновую папку. Поклоны гостей были безупречно выверены — ровно настолько глубоки, насколько требовал сан монархини, но без тени униженного раболепия.

— Мы бесконечно благодарны вашему величеству за оказанную милость, — мягким, бархатным голосом произнес Самуэль на чистейшем немецком.

— Оставим церемонии, господа, — холодно, не предложив визитерам сесть, произнесла Мария-Терезия. — Бартенштейн передал мне вашу записку. Вы предлагаете финансовую помощь Дому Габсбургов? Каковы условия?

Самуэль Варбург едва заметно переглянулся с младшим братом.

— Дом Варбургов готов открыть для венского казначейства немедленную кредитную линию в три миллиона полновесных золотых гульденов, — не повышая голоса, сказал банкир. — С переводом через амстердамские и генуэзские банки в течение двух недель. Процент… мы назначим самый умеренный: четыре годовых, что в нынешней ситуации почти благотворительность.

У эрцгерцогини перехватило дыхание. Три миллиона! Это означало спасение. Это значило новые полки, пушки, фураж, подкуп курфюрстов на грядущих выборах императора!

— И… что взамен? — прищурилась государыня, чувствуя подвох.

Самуэль раскрыл папку:

— Сущие пустяки, ваше величество, не стоящие монаршего беспокойства. Всего лишь концессия на сбор таможенных пошлин на соляных копях в Богемии и Верхней Австрии сроком на десять лет. Право открытого поселения для двух сотен еврейских торговых семейств в предместьях Вены и Праги с отменой унизительного поголовного налога. И… монопольное право на поставку сукна и меди для имперской армии.

Мария-Терезия слушала, и внутри неё поднималась холодная ярость. Сделка казалась выгодной. Дьявольски выгодной по меркам разорённой страны. Но мысленно королева сказала себе: «Они хотят прибрать к рукам кровь и соль империи. Сделка эта, может, и спасёт Австрию сегодня, но завтра эти люди станут хозяевами Хофбурга. Они покупают не долги — они покупают меня!»

Она сжала кулаки под столом, пряча бурю чувств за маской ледяного высокомерия:

— Ваше предложение… необычайно щедро, господа. Однако государственные финансы империи требуют взвешенности. Я должна посоветоваться с Придворным советом и супругом.

Она не сказала ни «да», ни «нет».

Самуэль Варбург понимающе, почти сочувственно наклонил голову. Братья не стали настаивать или торговаться: они слишком хорошо знали повадки европейских венценосцев.

— Разумеется, ваше величество. Мы подождем вашего решения столько, сколько будет угодно короне, — банкир аккуратно закрыл папку и сделал шаг назад. Но у самых дверей он остановился и, встретив тяжелый взгляд эрцгерцогини, добавил с деликатной, но убийственной вежливостью: — Однако, смеем почтительнейше заметить… не затягивайте с раздумьями, государыня. Время нынче — товар скоропортящийся. Король Фридрих, как показала прошлая неделя, умеет маршировать пугающе быстро. Будет прискорбно, если наши гульдены понадобятся вам не для оплаты армии, а для выкупа собственной столицы.

Едва двери за финансистами затворились, Мария-Терезия в ярости смела со стола письменный прибор из хрусталя — подарок покойного отца. Чернила растеклись по паркету уродливой чёрной лужей, так похожей на тень, нависшую над её троном.

В Лондоне в мартовские дни стоял невыносимый смрад оттаивающей гари, сырости, тлена и нечистот. Но город, переживший шок поражения и пожара, медленно, со скрипом возвращался к подобию жизни.

По улицам, ещё перегороженным баррикадами, уже понемногу двигались повозки с мукой: шведские интенданты методично раздавали пайки по квартальным спискам, пресекая любые попытки грабежа безжалостными расстрелами мародёров прямо на месте. Тела расстрелянных грабителей тут же увозили нарочитые повозки на кладбища, где неудачников хоронили за оградой, вне освящённой земли, как самоубийц. Сити осторожно приоткрывал двери лавок.

Во дворце Сент-Джеймс царила странная, удушающая атмосфера.

Принц Чарльз Эдуард Стюарт, провозглашенный королём Карлом Третьим, сидел в Малой галерее, мрачно глядя в чашку с остывшим шоколадом. Положение молодого триумфатора было двусмысленным до