Фантастика 2026-147 - Максим Шаравин

Мы уважительно переглянулись. Во время Великой Отечественной войны Вологодская область считалась прифронтовой территорией, но и у нас проходили наземные бои — Оштинская оборона. Правда, воевали не с немцами, а с их союзниками — финнами, но от этого было не легче. Финнам удалось форсировать реку Свирь и захватить плацдарм шириной до 100 км и до 20 км в глубину на южном берегу Свири. Дети Суоми пытались пройти отсюда к Тихвину и установить второе кольцо блокады вокруг Ленинграда.

В течение трех лет в окрестностях села Ошты[51] проходил передний край обороны, сдерживающий наступление финских войск.

В 1944 году началось наступление Красной армии, а осенью того же года Финляндия вышла из войны.

А вот после ухода финских войск осталось огромное количество мин. Сегодня трудно сказать — какие мины ставили финны, а какие — красноармейцы, но общеизвестно, что ставить мины гораздо проще, нежели их снимать. Мины снимали несколько лет и, в основном, этим занималась молодежь. По большей части на разминирование отправляли девушек, но попадались и парни.

Разминировали четыреста минных полей, сняли около ста двадцати тысяч мин!

Но до сих пор в Вытегорском районе попадаются эти смертоносные находки. В году так, 1997-м, два московских «копателя» забрели в болото, чтобы поискать что-нибудь «интересное» и подорвались на старой мине. Один погиб на месте, а второй получил контузию. Очухавшись, не придумал ничего лучшего, как отрезать у товарища голову, забрать его документы и податься в бега. Зачем он это сделал — сказать сложно, потому что вместо тюрьмы его пришлось помещать в психушку.

А Иван Федорович поплевал на руки и отправился со своим орудием к раскопанному примерно на два штыка земельному участку. Там он начал методично втыкать штырь в землю. Делал он это аккуратно и под углом к поверхности, словно и на самом деле опасался попасть на мину. Неоднократно он громко восклицал: есть! — и копари радостно устремлялись к нему, но каждый раз то была ложная тревога. Товарищ из райкома опять начал проявлять ко мне интерес.

Время шло, Ивана Фёдоровича сменил поисковик Игорь. Работа оказалась тяжелее ожидаемой. Наконец, Игорь начал осторожно протыкать землю на небольшой площади под разными углами, причём самодельный щуп погружался каждый раз на разную глубину.

— Там что-то объёмное. И не камень. Оно слегка подаётся под нажимом. — произнёс поисковик, вызвав очередной прилив энтузиазма у копарей.

Насколько же процесс копания земли становится более осмысленным и вдохновенным при наличии близкой конкретной цели! Каких-то пять минут, несколько немудрёных фраз на непонятном языке — и на свет божий был извлечен сундучок, совсем небольшой, вроде тех, что когда-то использовали крестьянские девушки для хранения нехитрых сокровищ — сережек с ленточками, колечек да гребешков. А может и вообще он мог быть предназначен для рукоделия, я здесь не великий специалист. Скорее даже не сундучок, а ларец — сантиметров пятьдесят в длину, тридцать в ширину.

Копари после выполненной работы просветлели лицами и как-то незаметно переместились поближе к заветной сумке, которую Татьяна Ивановна поставила в тенёчек под берёзу. Эти сокровища интересовали их больше, чем найденные. Найденные-то теперь никуда не уйдут. Меня легонько толкнула в бок Аэлита:

— Алексей Николаевич, фотографируйте уже!

Я и в самом деле что-то замешкался.

Сундучок, несмотря на то, что он пролежал в земле неизвестно сколько времени, был во вполне приличном состоянии. Или, как бы сказал специалист — в неплохой сохранности. Видимо, из-за того, что здесь возвышенность и земля песчаная. Будь это в низине, то мог уже и сгнить.

— Легкий он какой-то, — констатировал Игорь, передавая находку в руки Татьяны Ивановны.

Директор музея поставила сундучок на землю и потрогала маленький навесной замок.

— А мы вот так, — пришел к ней на помощь Иван Федорович из райисполкома, одним движением руки вытаскивая замочек вместе с проушинами.

— Ну осторожно же надо! — воскликнула Татьяна Ивановна, возмущенная таким отношением к будущему музейному экспонату.

Но было поздно. Крышка откинулась и на землю упали… Бумажные деньги. Тут были и царские трехрублевки, и пятерки и, даже, затесалась пара «красненьких» десятирублевок. А еще тут лежало несколько пачечек «керенок». В одной были увязаны деньги достоинством в двадцать рублей, а в другой — по сорок. Сразу вспомнилось знаменитое: «керенками — полтора метра».[52] А почему здесь не в метрах, в чём подвох?

— М-да, — раздумчиво изрекла директор краеведческого музея. — У нас в музее таких денег завались.

Остальные присутствующие, за исключением меня и председателя сельского совета высказались немного по-другому. Даже райкомовский товарищ сказал нечто, очень похожее на «тра-та-та и три-та-та». В общем, все поняли.

Я сделал несколько кадров, запечатлев для истории и сам сундучок в руках у директора музея, и бумажные деньги. Хотел заснять весь коллектив, но чины из райкома и райисполкома позировать отказались. Мол — не стоит оно того.

Иван Федорович, как человек обстоятельный, принялся считать деньги. В общей сложности он насчитал восемь тысяч рублей «керенками» и четыре тысячи рублей царскими бумажками.

— Двенадцать тысяч рублей! — торжественно заявил представитель райисполкома. — Бешеные деньги по тем временам.

— Ну да, на двадцать рублей корову можно было купить, — присоединился к нему один из копарей.

У нас с Татьяной Ивановной было иное мнение. Но я ничего говорить не стал, предоставив слово специалисту.

— Клад закопали не раньше семнадцатого года, — объявила директор музея. Подумав, добавила. — Скорее всего, это было в восемнадцатом году. Революция уже свершилась, гражданская война началась. Деньги уже обесцениваться стали.

Вот теперь и я решил внести свои «шесть копеек».

— Я читал, что в восемнадцатом году простой красноармеец получал жалованье триста рублей в месяц, а у товарища Ленина должностной оклад составлял восемьсот рублей, — сообщил я. — А цены были — буханка хлеба стоила пятьдесят рублей, а полкило мяса — все сто.

— И закапывали, скорее