Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

Леонтий Магницкий сдал окончательно. Опираясь на трость, старик тяжело опустился в кресло, парик сбился набок.

Изабелла вошла последней. Строгое черное платье, ни единого украшения. Бледная, с тенями под глазами, она казалась призраком. Игнорируя собравшихся, она сразу отошла к окну, уставившись на дымящие трубы.

Мои «птенцы» — Федька, Гришка и остальные мастера — сбились в кучу, словно сироты, комкая шапки в руках. Привыкнув к разносам, от визита Меншикова они не ждали ничего хорошего.

Вся семья была в сборе. Люди, которых я научил, вдохновил и… бросил. Из своего угла я видел лишь усталость и обреченность. Завод работал, шестеренки крутились, но душа покинула это место вместе со мной.

Выдержав паузу, Меншиков оглядел зал.

— Господа! — голос его загремел под сводами. — Я собрал вас не для брани и не для похвал. Я привез вам… помощь.

Люди подняли головы, но в глазах плескалось лишь усталое безразличие. Очередной иноземец, которого нужно учить с нуля? Или новый приказчик с липкими руками?

— Дела идут в гору, заказов тьма. Однако рук не хватает, как и голов. Петр Алексеевич, царствие ему небесное, — князь размашисто перекрестился, и зал последовал его примеру, а Нартов шмыгнул носом, — оставил богатое наследство. Но кому им править?

Шагнув в сторону, он указал на мой угол.

— Я привез вам нового главного инженера. Мастера из Европы. Человека сметливого. Прошу любить и жаловать.

Десятки глаз уставились в темноту. Из полумрака выступал сутулый силуэт в лакейском платье и нелепом парике. По залу пробежал ропот.

— Лакей? — Дюпре скривился. — Шутите, князь? Ставите над нами слугу?

Нартов нахмурился, в голосе зазвучала сталь:

— Александр Данилович, это… неуместно. Мы справляемся. Нам не нужен надсмотрщик, тем более такой.

Изабелла даже не обернулась. Ей было все равно.

Меншиков лишь хищно улыбнулся:

— А вы не по одежке судите, господа. На дела глядите. Выходи, мастер. Покажись.

Шаг вперед. Я вышел на свет.

Презрение. Недоумение. Раздражение. Они видели Гришку, того самого, что подавал чай в походе.

— Это же… — Дюпре прищурился.

Медленно подняв руки, я сорвал парик и швырнул его на паркет. Спина выпрямилась, хрустнув позвонками, плечи развернулись во всю ширь. Я поднял голову, встречая их взгляды. Передо мной стояли подчиненные, и смотрел я на них по праву хозяина, вернувшегося в свои владения.

Упавший парик поднял облачко пудры. Проведя ладонью по лицу и стирая остатки сажи, я распрямился во весь рост. Ссутуленный, угодливый «Гришка» растворился в воздухе, уступив место Петру Алексеевичу Смирнову. Генералу. Инженеру. Хозяину.

Тишина в зале сгустилась настолько, что шорох мыши в дальнем углу прозвучал бы пушечным выстрелом. Люди замерли, забыв, как дышать, — перед ними стояло воплощенное нарушение законов природы.

Ближе всех стоял Нартов, до белеющих костяшек сжимая бронзовый циркуль. Глаза его распахнулись, словно объективы, пытающиеся сфокусироваться на невозможном; рот ловил воздух, но звук застрял в горле. Попытка моргнуть, прогоняя галлюцинацию, не помогла — призрак не исчезал. Пальцы разжались сами собой. Звон упавшего инструмента о паркет разбил оцепенение, как стекло.

— Петр… Алексеич? — сиплый шепот Андрея резанул по нервам. — Учитель?

— Я, Андрей. Собственной персоной.

Нартов пошатнулся, словно от удара.

— Но как? Мы же… Мы же похоронили… думали — пепел…

Сделав неуверенный, пьяный шаг, он вдруг сорвался с места, врезаясь в меня и судорожно обхватывая руками.

— Живой! — Прокричал Андрей. — Живой, господи! Я знал! Верил! Не мог ты так просто сгореть! Не мог! А они твердили — кости в ящике!

Слезы, которых он не стеснялся, размазывались по моему плечу. Мой лучший ученик, державший на себе завод, людей и производство весь этот адский год, сломался. Предохранительный клапан сорвало, и груз ответственности, вины и траура свалился с его плеч.

Обняв его, я похлопал по вздрагивающей спине.

— Да, Андрей. Я здесь. Огнеупорный я, забыл?

Плотину прорвало. «Птенцы» — Федька, Гришка, мастера — хлынули следом, смыкая плотное кольцо. Хлопки по плечам, рукопожатия, робкие касания рукава — каждый хотел убедиться в материальности «призрака».

— Батюшка! Вернулся!

— А мы уж сиротами себя числили…

— Гляди, шрам тот же! И взгляд! Точно он!

Старый Митрич, остервенело тиранувший глаза грязным фартуком, бормотал:

— А я ведь чуял! Когда ты, Гришка, про клапан втолковывал… Думал, блажь, бес попутал. А оно вон как обернулось!

Леонтий Магницкий, тяжело опираясь на трость, поднялся с кресла. Дрожащими руками старик снял очки, протирая глаза платком.

— Чудо, — прошептал он. — Истинное чудо или величайшая мистификация. Впрочем, мне все равно, Петр Алексеевич. Важно, что голова эта снова на плечах.

Лишь Изабелла осталась на месте, намертво вцепившись в портьеру, словно та была единственной опорой в перевернувшемся мире. Ни криков, ни суеты — только беззвучные слезы, чертящие дорожки по бледным щекам. Женская интуиция, возможно, и шептала ей правду раньше, но зримое подтверждение выбило почву из-под ног. Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул.

В стороне, у камина, сохранял невозмутимость только Анри Дюпре. Скрестив руки на груди, француз изучал меня с прищуром. Никакого восторга или слез — лишь понимание пополам с уязвленной гордостью.

Мягко отстранив все еще всхлипывающего Нартова, я подошел к Дюпре.

— Анри.

Усмешка тронула его губы.

— Так вот ты какой, Гришка, — протянул он по-русски, смакуя каждый слог. — А я ломал голову: откуда у русского мужика познания в гидравлике? Откуда академический почерк в чертежах? Откуда эта дьявольская наглость? Ночами не спал, размышляя, неужели в России каждый конюх лучший инженер. Bravo, mon ami. Провел как мальчишку.

— Прости, Анри, — ответил я без тени улыбки. — Обстоятельства вынудили. Пришлось.

— Допустим, — кивнул он. — Однако обидно. Я ведь учить тебя пытался! Растолковывал! А ты стоял, кивал как болванчик и, небось, потешался про себя?

— Восхищался. Твоим терпением и знаниями. Ты отличный инженер, Анри.

— А ты — гениальный актер, — парировал француз. — Впрочем, как инженер тоже ничего.

Его рука протянулась для пожатия.

— С возвращением, генерал. Рад, что вы не сгорели. С вами работать куда занятнее, чем с вашей тенью. Да и безопаснее, а то я начал верить в духов. А в Петербурге вся европейская свора ученых как вас ждала, — хмыкнул он.

Рукопожатие вышло крепким. Про умы-то я и забыл. Нужно будет их перевести сюда.

Меншиков, наблюдавший за сценой с видом режиссера после удачной премьеры,