Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

Подняв глаза на царя, я добавил личного:

— Я хочу строить, Петр Алексеевич. Хочу конструировать машины и возводить города. Но внешняя среда агрессивна. Они сожгут мои заводы, пусть и чужими руками.

— Твое предложение? — Петр прищурился.

— Мы должны стать хозяевами в своем доме, чтобы соседи боялись даже голову повернуть в сторону нашего забора. Волю нужно диктовать, а не выслушивать. Вена и Лондон должны трижды подумать, прежде чем косо посмотреть на Восток. Пусть усвоят: любой выпад против России — это гарантированное самоубийство.

Сделав паузу, я вбил последний гвоздь:

— Упреждающий удар. Ради тишины. Ради спокойного сна наших детей. Мы обязаны выбить дурь из их голов сейчас, пока они дезориентированы. Позже они перегруппируются и задавят нас ресурсом.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь дробью пальцев Петра по столешнице. Внутри царя боролись усталость и железная логика.

Алексей смотрел на меня не моргая. В его обычно жестких глазах плескался восторг. Он нашел союзника — мощного, умного, авторитетного. Он ощутил, как наши мысли вошли в резонанс.

— Значит, бить… — пробормотал Петр. — Первыми…

— Именно так, Государь. Но бить умно. Не лбом в стену, а точечно, по болевым точкам. Торговля, финансы, колонии. Армия — лишь инструмент, скальпель. Главное оружие — страх и выгода. Мы перепишем правила, по которым живет Европа.

Меншиков, чье чутье на смену ветра было феноменальным, мгновенно вклинился в разговор:

— Истинно так, мин херц! Золотые слова! Не прижмем их сейчас — они нас потом по миру с сумой пустят. А так… и дорогу построим, и пошлины соберем, и уважать себя заставим.

Петр обвел взглядом нашу троицу. Сын, готовый сжечь мир ради идеи. Фаворит, готовый продать мир ради прибыли. И инженер, предлагающий перекроить этот мир ради стабильности.

Один против троих. Шансов устоять не было.

— Ладно, — выдохнул он, и плечи его опустились. — Убедили, черти языкастые.

Ладонь снова прошлась по лицу, стирая следы тяжких раздумий.

— Но если вляпаемся… если увязнем… шкуры спущу. Со всех троих. Лично.

Алексей шагнул ко мне, лицо его сияло.

— Ты понял, — прошептал он. — Ты все понял. Я знал.

В его взгляде читалось такое восхищение, что мне стало не по себе. Я говорил о выживании и геополитике, а он услышал благословение на свой священный Крестовый поход.

— Утро вечера мудренее, — буркнул Петр. — Устал я. Голова пухнет от ваших стратегий. Завтра обсудим остальное. Идите.

Рука царя махнула устало и пренебрежительно, отгоняя нас, как назойливых мух.

Мы поднялись. Меншиков, прихватив кувшин (не пропадать же добру), поспешил к выходу, знаком приказав мне следовать за ним. Екатерина, все это время молчаливой тенью стоявшая у окна, скользнула к мужу, обняла его за плечи и зашептала что-то успокаивающее.

Отвесив поклон, я двинулся к двери. Спектакль окончен. Стратег растворился, уступая место «Гришке», слуге-невидимке в ливрее. Однако воздух в комнате изменился — стал плотнее, наэлектризованнее.

Алексей вышел первым. Я поплелся следом, стараясь ступать бесшумно.

Коридор встретил нас холодом и темнотой. Сквозняки, гулявшие по пустым переходам, трепали пламя редких факелов. Охрана отсутствовала — Петр зачистил периметр, чтобы лишние уши не грелись о государственные тайны.

У самого поворота к черной лестнице меня нагнали шаги — быстрые, легкие.

— Петр Алексеевич.

Голос Алексея, тихий, но твердый, заставил замереть. Обернувшись, я обнаружил царевича в двух шагах от себя. В полумраке его черный кафтан слился с тенями, оставив парить в воздухе лишь бледное пятно лица. Инквизитор исчез. Передо мной стоял просто очень уставший молодой человек, придавленный непомерным грузом ответственности.

— Спасибо, — произнес он. — Что поддержал.

— Я озвучил лишь то, что думаю, Ваше Высочество, — ответил я. — Иначе нам не выжить.

— Я знаю. — Он сделал шаг ближе, запинаясь, словно слова давались с трудом. — Я боялся… боялся, что ты не поймешь. Скажешь: «Мальчишка, крови захотел». А ты… ты увидел суть.

В его взгляде читалась почти детская пытливость.

— Ты прав, Алеша, — мягко сказал я, отбрасывая официальный тон. — Сила — единственный язык, доступный их пониманию. Правда этот язык требует хирургической точности. Ошибемся — нас сотрут.

— Не ошибемся, — кивнул он. — С тобой — не ошибемся.

Шагнув вплотную и наплевав на все мыслимые границы и правила, он порывисто обнял меня — так сын обнимает вернувшегося с войны отца. Коротко. Жестко.

— Я рад, что ты жив, — шепнул он мне. — Правда. Спи спокойно, учитель.

Отстранившись, он заглянул мне в глаза. Полумрак скрыл возможные слезы, но не смог скрыть усталость.

— Завтра будет много работы.

Улыбка вышла человеческой. Кривой, одними губами. Развернувшись, он быстро зашагал прочь, к своим покоям, и эхо его шагов гулко забилось в пустом коридоре.

Я остался один, прислонившись спиной к стене.

Глава 8

На следующий день дубовый стол Большого кабинета исчез под ворохом пергамента. Огромные карты свисали до пола, шурша от каждого сквозняка и занимая собой всё пространство. Во главе, нависая над планом Европы, хмурился Петр. Справа встал Алексей. По левую руку расположился Меншиков, Светлейший вновь излучал кипучую энергию.

Стоя у окна, я наслаждался отсутствием грима и парика. Простой сюртук сидел как влитой, возвращая ощущение собственной шкуры. Инженер Петр Алексеевич Смирнов возвращается в строй.

— Итак, — палец Петра, едва не порвав бумагу, уперся в центр Европы. — Собрались брать Рим. Затея славная. Однако как туда добраться? Пешим маршем через германские земли и Альпы? Сотрем ноги до задницы, прежде чем увидим врага. Уж после нашего «посольства» ясно что к чему.

Царь перевел тяжелый взгляд на сына.

— Твои «Бурлаки», Алешка, хороши, да только прожорливы. И ломкие. Гнать их своим ходом за тридевять земель, по грязи и буеракам — верный способ проиграть компанию. Прибавь сюда пушки, порох, провизию. Ты прикинул число подвод? Придется всю Россию обезлошадить.

Алексей изучал карту, храня молчание. Доводы отца он понимал: амбиции служат отличным топливом, машине требуются надежные колеса.

— Дорога, — произнес я, отходя от окна.

Взгляды скрестились на мне.

— Войны выигрывают в тылу, Государь. На складах и переправах. Без запуска железной дороги на полную мощность армия уподобится черепахе и увязнет в грязи еще на