Инженер Петра Великого 14 - Виктор Гросов

Петр откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по столешнице. Во взгляде, устремленном на сына, боролись ревность и уважение. Перед ним стоял государственный муж, решающий имперские задачи.

— Три тысячи… — пробормотал царь. — Сила. Лишь бы не разбежались и не спились.

— Сухой закон, — жестко парировал Алексей. — Дисциплина железная. За пьянство — батоги и ссылка в пехоту. За воровство — каторга. Они держатся за свои места зубами. Это будущий офицерский костяк новой армии.

— Добро, — ладонь Петра хлопнула по столу. — Складно излагаешь. Цифры бьются, люди в наличии. Кашу заварил ты, Алешка, тебе и расхлебывать.

Царь поднялся, нависая над картами.

— Командование кампанией возлагаю на тебя, Наследник. Веди полки, прокладывай пути, бери города. Я наблюдаю. Но война — твоя. Мне здесь работы хватит — флот, реформы… Да и полезно тебе размять кости в настоящем деле.

Лицо Алексея осветилось торжеством. Он получил желаемое. Власть. Армию. Право собственноручно творить историю.

— Благодарю, отец. Не подведу.

— Однако, — голос Петра поднялся на полтона, — ставлю условие.

Улыбка сползла с лица Алексея.

— Инженерный контроль и абсолютное право запрета на исполнение твоего приказа остаются за Петром Алексеевичем.

Царь указал на меня подбородком.

— Здесь голова, у тебя — руки. Его запрет на переправу означает приказ остановиться, даже если тебе приспичило на тот берег. Если он скажет, что пушка сырая — ты не скомандуешь «огонь», пусть даже враг ломится в ворота. Если дорога не готова — ты ждешь. Уяснил?

Желваки на скулах Алексея заходили ходуном. Он медленно повернул голову. В глазах читалась старая обида пополам с уязвленным самолюбием. Жажда полновластия, желание самому определять момент удара разбились о волю отца. Над ним снова поставили надсмотрщика, да еще и того, кого он считал «предателем».

— Совет я приму, отец, — процедил он сквозь зубы. — Но на поле боя командую я. Ответственность за людей на мне.

— Приказ твой, — кивнул Петр. — Погубишь машины по дурости — ответишь головой.

Алексей скрипнул зубами, но взял себя в руки.

— Принято, Государь. Без техники армия — ноль, без его машин мы — толпа с пиками. Условие принимается.

Взгляд, которым он меня одарил, предназначался неприятному, но необходимому партнеру:

— Надеюсь, Петр Алексеевич, ваше вето не станет тормозом.

— Мое вето — ваша подмога, Ваше Высочество, — ответил я. — Меньше всего мне хочется, чтобы ваши… курсанты сварились заживо из-за лопнувшего котла.

Алексей кивнул.

— Договорились.

Петр удовлетворенно хмыкнул.

— Вот и ладно. За работу. Алексашка, проследи, чтобы казначейство растрясло мошну. Этим двоим нужно золото. Горы золота.

Меншиков, сидевший тише воды, тут же оживился.

— Исполню, мин херц! Раз без немцев, так и вовсе экономно выйдет.

Совещание закончилось. Мы расходились, чтобы начать подготовку к самой странной войне в истории России. Войне машин и людей, холодного расчета и ярости. И я нутром чуял: мое «право вето» станет тяжелейшим испытанием для нас обоих.

Закат уже окрасил небо над Невой в багровые тона, когда совещание наконец завершилось. Покинув дворец вместе с Меншиковым, я подставил лицо морозному воздуху, выветривая из головы гул многочасовых споров. Светлейший сиял, как начищенный пятак: урвав жирный кусок пирога в виде будущих подрядов, он пребывал в благостном расположении духа.

— Ну что, Петр Алексеич, — подмигнул он, усаживаясь в роскошную карету. — В твою вотчину?

— Домой, — выдохнул я, устраиваясь напротив.

Колеса, прогрохотав по брусчатке, мягко зашуршали по укатанному снегу тракта. Курс лежал на Игнатовское. Туда, где все начиналось.

Рукав сюртука прошелся по запотевшему стеклу, открывая вид на проплывающие мимо заснеженные поля. Стоило впереди показаться знакомым очертаниям, сердце сбилось с ритма. Старой усадьбы больше не существовало. Её пожрал, переварил и выплюнул в новом обличье город-завод.

Вокруг господского дома сомкнули ряды краснокирпичные корпуса — высокие, с огромными окнами, словно полки на плацу. Лес труб коптил небо жирной сажей, смешивая морозный воздух с едким ароматом серы и сгоревшего угля.

Грохот пробивался даже сквозь бархатную обивку кареты: ритмичное уханье паровых молотов, визг пил, звон металла. Индустриальный монстр не знал сна. Вдоль тракта змеилась лежневка — по обитым железом деревянным рельсам тяжеловесы волокли вереницы вагонеток с рудой. Кузова новые, опрокидывающиеся — чья-то умная голова сэкономила время на разгрузке. Нартов? Или молодежь подросла?

Миновав новые ворота — массивные, железные, с бдительной охраной в форме, а не сонными сторожами, — мы въехали во внутренний двор. Завидев карету Светлейшего, караульные вытянулись в струнку: Меншиков часто наведывался сюда, снимая сливки с «хозяйства покойного друга».

Здесь было тише. Старый дом съежился, выглядел игрушечным на фоне заводских громад. Облупившаяся штукатурка и ржавые водостоки кричали о запустении: все ресурсы уходили в цеха, жилье стало вторичным.

Лакей распахнул дверцу. Ступив на снег, я ощутил предательскую дрожь в коленях. Вернуться с того света — полдела, куда сложнее посмотреть в глаза тем, кто тебя оплакивал.

Меншиков выбрался следом, запахиваясь в шубу.

— Эй! — гаркнул он так, что с крыши сорвалась стая ворон. — Кто там живой? Принимай гостей!

На крыльцо выкатился дворецкий. Узнав гостя, он засуетился, рассыпаясь в поклонах.

— Ваше Сиятельство! Радость-то какая!

На мою фигуру в тени кареты он лишь мазнул равнодушным взглядом. Очередной приживал Светлейшего, безликий «Гришка», которому место на кухне.

— Сбор! — скомандовал Меншиков, по-хозяйски входя в дом. — Начальников цехов, инженеров, мастеров! В Главный зал! У меня для вас новости. И сюрприз.

Савельич умчался исполнять. Вестибюль встретил нас запахом воска, старого дерева и холодом — камин давно не топили.

— Идем, — князь подтолкнул меня к дверям зала. — Пора срывать маски. Только погоди. Пусть соберутся. Я речь толкну, а ты выйдешь. Эффектно чтоб было.

Зал, огромный и пустой, тонул в сером зимнем свете. Мебель сдвинута к стенам, люстры погашены. Я скользнул в самую густую тень за колонну, пока Меншиков занял позицию у камина, приняв позу вершителя судеб.

Минуты тянулись вязко, пока не начали собираться люди.

Первым вошел Андрей Нартов. Год состарил его на пять: осунувшийся, с траурной лентой на рукаве, он сжимал чертежи как щит. В глазах читалась смертельная усталость человека, тащущего непосильный груз. Поклон Меншикову вышел сухим, без тени подобострастия.

Следом появился Анри Дюпре. Француз злился и мерз, кутаясь в плащ. Бурча что-то под нос, он косился на Нартова — видимо, спор