Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир - Коллектив авторов

мне показалось, что он и правда вышел к нам из своей комнаты; папу толком не видно, потому что яркий свет, плохая камера, потому что прошлое всегда не видно, в него не вернуться; и папа садится на диван, целует Вере ножки.

– Что ты ела?

– Картошку и курочку, – отвечает Вера, – а ты?

– А у меня ничего нет, не сварил, – отвечает папа.

– У тебя каша есть, – говорит ему Вера.

«Я вся растворяюсь в этой любви», – написала та мама в далеком прошлом и положила листок в книжку.

Спичечные домики

Мы (папа, мама, сестра и я) жили на восьмом этаже, а Михаил Афанасьевич – на третьем, в двухкомнатной квартире. У Михаила Афанасьевича умерла жена, и он остался доживать старость один, продал большую квартиру и купил поменьше, для одного, и так переехал к нам в дом. С ним сдружились мой папа и его лучший друг Владимир Андреевич (их уже нет на этом свете), они ходили к нему в гости, а Михаил Афанасьевич приходил в гости к ним. Моя мама и тетя Маша (жена Владимира Андреевича, умерла в тридцать лет от дифтерита, остались двое детей – пять и шесть лет) Михаила Афанасьевича любили, он не пил, он готовил, он солил соленья, он был аккуратен и вежлив, и с ним можно было оставлять детей на часок-другой, и я часто после школы поднималась на третий этаж, и там ждала маму, когда у нее была вторая смена. Михаил Афанасьевич кормил меня супом, или мы не ели суп, а пили чай с вареньем. А потом он что‐нибудь чинил по хозяйству (у него были золотые руки), а я что‐нибудь читала или рисовала, любимые дела, не требующие соучастия. Мы оба были заняты и не досаждали друг другу, но я помню, как ждала маму или папу. Больше маму, потому что если первым приходил папа, то мы задерживались еще на полчаса, Михаил Афанасьевич был одиноким человеком, и нельзя было так просто уйти. А маме было можно, она уставала на работе, и Михаил Афанасьевич жалел ее.

Как он выглядел, я не помню, но помню запах в его квартире: чистый запах аккуратного человека, но при этом тоскливый, старческий. Он был одиноким человеком, и одиночество его тяготило.

Он, наверное, скучал по своей жене, он не был весельчаком, душой компаний, но он тянулся и к папе, и к его другу, он был старше их лет на двадцать. У них были дети школьники, а у него – внуки школьники.

Еще он мастерил домá из спичек. Крыша, окна, палисадник.

Дарил эти домики нам на праздники, они мне очень нравились. Делал из железных стружек мебель для кукол. Шил подушки для диванов.

Он все мог починить, а папа мой не мог, и всегда, когда глохло, ломалось (техника, электричество, проблемы с водопроводом), звали Михаила Афанасьевича, и он чинил, но потом все равно ломалось, и звали слесаря, электрика.

Он любил приходить на пироги, на домашне-уютное, любил, когда праздник, когда все за столом – шумят, едят, говорят.

А потом, когда он не мог уже жить один, его забрали дети. Это случилось не вдруг, но я не помню – как, когда.

Нельзя сказать, что он был очень дорог или важен, но вот давно прошло детство, а я его помню, книжный шкаф: две полки ерунды и Пушкин да Лермонтов. Его домики с окнами, в которых обязательно горел свет. Он вклеивал в рамы желтую бумагу.

И может быть, я его расспрашивала про эти домики – почему домики, кто в них живет и прочее, не могла же не спрашивать; может быть, он мне и рассказывал, только не сохранилось в памяти.

Может быть, в таком доме он родился и жил, или жили его родители, или, может быть, он увидел в каком‐нибудь журнале такие домики, и ему захотелось сделать самому, чтобы занять и ум, и душу, унять тревоги, зажечь в окнах свет.

Об именах и отчествах

Прошлой зимой я лежала в больнице. Моя соседка, назовем ее Любовь Васильевна, добрая семейная женщина, обожающая дочку и месячную внучку, так нам и представилась – Любовь Васильевна.

В первые часы в палате она не отважилась лечь в кровать, сидела на стуле.

– Чего я лягу днем? – говорила она.

– А чего сидеть? – сказала уборщица.

Любовь Васильевна с неохотой улеглась в больничное ложе, заскучала, затосковала по дому, дадут ли дочке поспать немного, внучка беспокойная, зять бестолковый, и муж тоже, а она здесь лежит. Звонила знакомым и по работе. Звонили ей (она работала бухгалтером на заводе), из трубки доносилось: Любовь Васильевна, здрасте.

– Ну пойдемте, Любовь Васильевна, оперироваться, – позвала ее следующим утром веселая медсестра.

Любовь Васильевна собралась и на своих двоих ногах вышла. Привезли ее через два часа, переложили на кровать.

– Как вас зовут? Помните? – задавала медсестра стандартные вопросы, положенные для отходящих от наркоза.

– Люба, – сказала Любовь Васильевна еле слышным детским голосом, – Люба.

– Два часа не спать. Слышишь, Люба? – предостерегла медсестра и вышла из палаты.

Оливия

На детской площадке двое – Оливия (от 1 года до 2 лет) и ее мать, сорок плюс. Мать – аккуратная женщина, из тех, что годами держит строгую диету – листик салата, смузи, обезжиренный кефир. После шести не ужинает.

Она рассказывает об этом по видеосвязи, мельком обзор площадки, крупный план дочери Оливии – та сидит на верхушке горки и не хочет съезжать, а за ней толпятся такие же по возрасту дети и чуть ли не сталкивают Оливию, пока ее мать рассказывает будущим зрителям, что она съела бы тот салатик, но время упущено. Оливия не без помощи детей съезжает с горки. Она в длинном платье, платье дамы, и в нежных туфельках, как будто бы она пришла на бал, а не на площадку. Курносый нос, толстенькие губы, лысая птенцовая голова, редкий пух по бокам, веселые карие глаза, лицо артиста Алексея Макаровича Смирнова.

Дальше они с матерью и телефоном идут по дощечкам, раз дощечка – и будет лесенка, и мать объясняет кому‐то в телефоне, что их ждет бабушка, очень давно ждет бабушка, и она – мать – очень устала, рабочий день, потом площадка, гомон, топот, и она хочет принять ванну, полежать в тишине. Потом то же самое она объясняет дочери, уже без телефона, они говорят один на один, пойдем домой, мы уже