Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир - Коллектив авторов

Проснулся – пандемия. Проснулся – вирус, чума, страшная болезнь. Смотрит за окно, а там – небо внизу, улица наверху, все наоборот, мир потерял ориентир.

– Вон оно как.

Тюрьма ма-а-аленькая, личная, удобства специально для меня. Йога, медитации, ци-гун. Бесполезные артефакты прошлой счастливой жизни. Счастливой? Здесь они ничто, не работает. Убираться, да, уборка – хорошо. Достал вещи, еще от Анны, давно пора сложить и отправить, расстались уже погода как. И вот уже он в тоненькой сорочке. Не хотел. Руки, дубины, не гнутся, ткань тонкая. Померил все. И снова, и снова. Косметика, макияж. Какая пандемия? Не знаю ничего про пандемию. У меня пайетки, стразы, камни в кольцах – булыжники светятся, жизнь тут у меня.

С детства шкурка такая тоненькая кажется, а прошита – миллион стежков, завязана – миллион морских узлов, приклеена – миллион суперклеев, а тут раз – и сошла, как с обгоревшего, сама.

Депрессия то приходила на завтрак, обед и ужин, черным ляпала везде, и он плакал-плакал, а то уезжала в отпуск. Психолог. Да, он поможет. Тринадцать лет. Последняя Анна: увидев его в своей одежде, сама отвела. Она его любила, но себя любила больше. Итальянская женщина. Русские пока только в начале пути. Стараются, а все равно в горящую избу на коне, и с малышом, может с двумя и с мужем, и укачивая, и кормя, и работая, и все что хочешь. Въелось. Тереть – не оттереть.

– Луиджи, реши уже, наконец, что‐то, а то так и будешь стоять в моем платье, которое тебе не по размеру и оттого плохо сидит. Купи свое и не морочь людям голову. – Хлопнула дверь, хлопнула хлопушка, посыпалось конфетти на его прошлое. – А сережки, кстати, хорошо подобрал, но они тоже мои. Верни. Заведи свое золотишко.

Пандемия закончилась, прервалась, временно. Люди одичавшие, больше злые, иногда добрые, все поломанные, глаза безумные, выползают. Она тоже вышла. Он вышел, макияж оставил. Дать время привыкнуть, не пугать. Соседи, консьерж, булочник, официант в баре, смотрят, приглядываются, молчат, не спрашивают. Боли и страха столько, что потонули все титаники, нет дела до других.

Лучшее время новой жизни. Выходи, Луиза, выходи, не бойся.

Стрелки жирные делай, ты же итальянка, что за тонкие линии-нити.

Нет никому дела, у всех кто‐то умер или сошел с ума. У него тоже и умер, и сошел с ума. Осталась Луиза одна-одинешенька. Не будет плакать, ногти красные, стрелки черные, юбка короткая, она еще успеет.

Процокала к окну, небо сверху, деревья снизу. Луиза на месте.

Ольга Савченко

Магазинчик ужасов

Представляете, вам досталась роль кота в школьной пьесе. Вы сидите в ящике с радиоактивным веществом. И вам, тут все по классике, предстоит либо умереть, либо выжить. Идеальное сочетание таланта и неожиданности.

На шершавых деревянных стульчиках по ту сторону ящика ерзают ваши одноклассники. Им немного неловко, но они все равно смотрят на сцену, и для них вы живы и мертвы одновременно. Каждый отдельный факт наблюдения вашего бесстрашного перформанса может закончиться и так и эдак, что как бы расщепляет зрителей на клоны в параллельных реальностях, которые в конце спектакля увидят разные, но при этом абсолютно реальные варианты.

Финал пьесы будет зависеть от того, в какой из двух вероятных расщепов реальности попадут зрители. В одном случае вас ожидают бурные аплодисменты и булочки с очень сладким чаем. В этот же самый момент в другой вселенной… ну, тут все понятно, нам очень жаль, немая сцена, занавес.

Сегодня я притворяюсь, что болен. Я не хочу болеть ни одной из известных мне болезней. Поэтому придумал свою: злобный хихикающий кашель, хандра – как слой тоски под кожей – сменяющаяся приливами ленивой и медленной энергии, обмороки и увеличенное слюноотделение. Последнее как будто не нужно. Но мне показалось странным придумать такую болезнь, которая меня во всем остальном устраивала.

Оля, алле, позвонил я Оле. Я заболел (пауза), что со мной? Ничего страшного… а вообще, не знаю. Да, я слышу, что ты волнуешься. Я тоже волнуюсь, когда не забываю волноваться (пауза), нет, температуры нет (пауза), да, форточки закрыты (пауза), кстати, неплохая мысль, пойду (пауза), хорошо, мы будем на связи. Я запишу тебе голосо…

Я выхожу на улицу. Внутри меня деревянный стук. Как будто кому‐то надо наружу, подальше отсюда. Я спешу, спешу и удивляю сам себя – падаю в обморок прямо на автобусной остановке. Болеть на публике – так себе занятие, требующее особенного мастерства. Для этого, наверное, были когда‐то придуманы больницы. Чтобы каждый болеющий артист смог найти свою сцену в удобных условиях. Потому что остановка – ну так себе. Грязно, кто‐то курит очень вонючую сигарету. Рядом пассажиры выясняют, кому оставаться со мной до приезда скорой.

(Обращается к людям, меняется направление голоса.) Все хорошо, хорошо. Не надо никакой скорой. Я не сложно болею. Сам дома сиди, рыбья труха, я не заразный.

Пошел за музыкой и вот. Зачем я запрыгнул в этот автобус? Даже не успел посмотреть, какой это номер. Запишу Оле.

Оля, я в безопасности (пауза). Зачем я так сказал? Я же, блин, не спецагент на операции. Надо записать нормальный войс, волнуется же человек.

Оля, знаешь, я все думаю, вот, скажем, город, населенный разумными канарейками. Какая вероятность, что они будут меня передразнивать? Так пискливо, на самой противной ноте ля? «Я ничего не понима-а-а-аю-ю-ю» или «никуда-а-а ты не у-у-улетишь» (своим тоненьким голосом).

Так, автобус свернул на Урицкого. Значит, это 91‐й.

Это 91‐й автобус, радостно говорю я своей соседке – женщине сорока лет.

Сначала мне в ответ кивает ее второй подбородок, потом и все лицо. А вы когда‐нибудь были блондинкой, спрашиваю я ее. Но она молчит. И я молчу.

Чувствую, как по моему лицу текут слезы. Моргаю сухими глазами и вспоминаю про увеличенное слюноотделение. Блин как не вовремя.

Нам тут бомжи всякие не нужны, говорит мне водитель. Все смотрят на меня. Я смотрю на всех.

Посмотрите, что вы сделали со мной, торжественно и надменно говорю я всем, платком завязываю себе глаза и на ощупь выхожу из автобуса. Мне хочется, чтобы меня остановили, задержали. Но темнота вокруг так и вибрирует недоумением и торопливостью.

Решил, что пойду по улице прямо, из самого центра на окраину. Хочу увидеть такое затухание города, его самоубийство в каком‐то роде. Пусть он молча скукожится, перестанет шуметь коктейльными шейкерами, машинными гудками, где‐то на Кирова прозвенит последний школьный звонок. На