Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир - Коллектив авторов

– Да, – говорим мы.

– Где стояла машина, в которой вас увезли?

– В самом конце улицы, где уже дорога в лес, – говорим мы.

– Какого цвета была машина?

– Черная, – говоришь ты.

– Синяя, – говорю я.

– Когда вы увидели человека, который на вас напал?

– Он со спины напал, мы на земле сидели, играли, – говорим мы.

– Вы думаете, он ждал, наблюдал? Вы знаете этого человека?

– Не знаем. Мы его не знаем, – говорим мы.

– Как он выглядел?

– Как Карабас-Барабас, – говорю я.

– Цыган, – говоришь ты.

– Вспомните. У него была борода?

– Да, – говорим мы.

– Черная?

– Да, – говорим мы.

– Длинная?

– Не очень, – говорю я.

– Очень длинная, – говоришь ты.

– Сколько ему было лет?

– Не знаю, – говорим мы. – Старый.

– Во что он был одет?

– В пиджак черный, – говорю я.

– В футболку, – говоришь ты. – У него еще татуировка была на плече.

– Что было на татуировке?

– Не помню, – говоришь ты. – Черная.

Я не знаю зачем, но зачем‐то нас даже повезли на милицейской машине искать шалаш. Потом мама шла с нами домой, в каждой руке по руке, и спросила:

– Ну и кто из вас врет? – И мы тогда заметили, что у нее половина головы стала седая.

А вы что думали, это рассказ про Зораха? Вы думали, это про Зораха рассказ, да?

Зорах смотрит на фотографии и спрашивает меня:

– А где ваши глаза начали мешать вам видеть?

– Не поняла, – отвечаю я.

– А где ваши глаза начали мешать вам видеть?

– Ну понимаешь, мы искали настоящий портал. Волшебную калитку в пустоте.

– А где ваши глаза начали мешать вам видеть?

– Я смотрю на фотографии и – только сейчас – вижу.

Екатерина Златорунская

Подслушанное, подсмотренное, вспомненное

Птицелюбы

В Кусково встретились два птицелюба. Дед в красной панамке с белой бородой и изощренный покупатель, чью тоску по азарту торга поддерживала жена.

Дед торговал глиняными птицами, различавшимися цветом и голосом.

Дед обмакивал птичку в воду, подносил хвостом ко рту и издавал удивительные трели, словно со всех сторон слетелись соловьи, а покупатель слушал голоса и искал птичку с особенным звучанием.

– Если вам понравится, – наставлял дед остальных, в том числе трех моих дочерей, открывших рот от изумления, – говорите – моя.

Ксюша тут же выбрала «касную», ей дали красную и бонусом поросенка. Вера и Соня ждали, ничего не выбирая, боясь прогадать, как и столпившиеся остальные, все внимание – на привередливого покупателя и его жену.

А он – нет, не то, не то, и остальные – нет, не то, зачем им, что другому не надобно.

Покупатель в паузах между прослушиванием поведал, что у него есть дом, есть сад, но в его саду нет птиц, пусть поселится глиняная птичка.

– Желтая! – не теряет пыла дед.

– Нет!

– Красная!

– Ан нет.

– А лиловая?

– И тоже нет.

Привередливый бескомпромиссен: «А это хрипловатая, слишком приземленная. А это высокая. А это декабрьская, подстывшая слегка».

Жена не без гордости улыбается.

– Они все хорошие, вопрос же в том, – не выдерживает дед.

– А эта?

– А эта разбитая. Я разбитые не продаю.

– Ах, жалко – разбитая, кажется, то, что надо,

– Но она разбитая,

– Да, а какая!

– Какая, да!

Птички кончились.

– Все?

– Все?

– Ну что же, тогда желтую. Она поддерживает напор.

– У нее есть напор, но без перебора.

– И она поддерживает именно активное движение.

– Мне кажется, что ей одной будет скучно, давайте ей пару найдем. Я здесь так хорошо сижу.

И снова – желтая, лиловая, перламутровая, сова, снегирек, разбитая, а как поет, но разбитая, жалко, жалко.

Дед во все свое актерство разливается соловьем, дирижирует, выше, ниже, лиричнее, какая прелесть, какое чудо! Жена радуется. Одна птичка уже в сумке, ждет своего часа в том саду. Другая еще не выбрана. Но скоро, скоро.

– Давайте эту, – без энтузиазма.

– Она грубее, но глубже.

– С трескученькой.

– Ну если слегка, если нос поднять, то чистая. Послушайте.

Слушают.

А в том саду, а в том саду цветут цветы все дни в году, и птицы ласково поют, что песни эти не умрут.

В саду

В Ботаническом девушка скучным голосом рассказывает молодому человеку, как умирала ее собака от рака. «Скопытилась она (февраль, март, апрель, май), значит, уже четыре месяца назад. Я думала, что будет тяжелее, но мне повезло, я нашла корм, и не дорогой».

Молодой человек молчит. Возможно, что он сочувственно кивает.

«Она маялась, залезала то под одеяло, то в шкаф, а я уходила на работу, а когда возвращалась, искала ее, но не знала, какую ее найду, мертвую или живую, и я очень боялась приходить домой, тем более что я живу одна. Я привыкла к тому, что она меня не встречает, но когда…»

Тут они повернули в другую сторону. Девушка в белой рубашке, поверх коричневый свитер. И парень – крупный, в очках, с бородой, слушающий с испугом и мучением (такое у него было выражение лица, мне удалось разглядеть) этот рассказ про собаку, длившийся, наверное, всю их прогулку. И понятно, почему начавшийся. В саду бродило много собак.

И вот девушка жила одна, но с собакой, а теперь по-настоящему одна.

Письмо

В общем разговоре незнакомая мне женщина рассказала, как она, разбирая квартиру умерших в ковид родителей, получила письмо от матери.

В день, предшествующий уборке, она в душевном помрачении просила, чтобы ей подали знак. После смерти родителей она не получила никаких загробных посланий, не снились сны, не распахивались двери и т. д. Ничего из этого в ее жизни не происходило, только тоска и работа.

Она разбирала книги: выбросить, подарить, оставить; и из одной книжки выпал листок, письмо матери – ей, тогда еще подростку, где мать нежно и подробно описывала к ней, своей девочке, свою любовь.

Вечером дома я посмотрела ви- деозаписи периода, где моей дочери Вере чуть больше двух лет, а Соня еще не родилась, осталось меньше месяца. Вера рассказывает, как она прилетела на самолете, и я допытываюсь – на каком, откуда, – но она не знает; и голос моего папы: «Я заслушался, как внученька моя интересно рассказывает», и он выходит из другой комнаты к нам. На секунду