Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир - Коллектив авторов

летучие мыши. И если пыль в этом магазине, которая выглядит как отдельный экспонат, тоже искусственная… Тогда все правильно: настоящая жизнь – вот она, течет пóтом по спине, шуршит неисправным радио из форточки, смеется с рекламного плаката «Зеленые прирученные птенцы-самцы» с веселой птицей вместо точки… А смерть вся пластиковая, глупая и никому не нужная. И если ты ее не купишь и просто пройдешь мимо…

Вокруг один туман. Иду на ощупь. Фонарь, мусорка, угол стеклянной остановки, каменная стена какого‐то дома, чей‐то рюкзак, перила, тишина. Тишина шершавит, как стена. Тишина – не просто тишина. Почему она снаружи?

Плечом задеваю какие‐то стекляшки, они падают на асфальт, но не разбиваются. Шарю руками под ногами, нащупывая стеклянные шарики размером с ранетку, нащупываю линолеум, нащупываю как будто какую‐то куклу. А-а. Я внутри. Внезапный звон бокалов, как будто слегка разбивает туман. Я вижу барную стойку и тихих, хмурых посетителей. И вдруг я вспоминаю то, о чем старался не думать последние несколько дней. Магазина «Ужасы и приколы» больше нет. Вместо него на углу Серебро и Дюма теперь водка-бар со странным названием «Неминуемый».

Оля, кажется, я все‐таки немного ошибся. Обещаю, со мной все будет хорошо. Прости, что ты остаешься одна. Прощай.

Анна Нейронова

Зорах

Зорах готовит «Кошмар Панды» в кафе «Илик». Нарезает вместо трех десять слайсов перца цицак – для себя. Зорах любит острое и кислое, я – соленое и сладкое, а еще – когда мы сидим с ним вечером и включаем друг другу по очереди любимые песни. И какое у него иногда становится грустное лицо. И как он замечает вещи, которые обычно никто не замечает: типа как идешь по улице и слышишь странный звук, вроде шепота, – это пластиковый пакет решил поиграть с листьями в догонялки.

Обычно Зорах выпивает бокал вина за час до конца рабочей смены, в полночь. После закрытия он пьет еще один бокал и идет переодеваться. Переодевшись (шелковая мамина рубашка, узкие фиолетовые джинсы, высокие тяжелые ботинки с белыми шнурками, кольца на среднем и безымянном, темные очки в красной оправе), Зорах наливает себе сто граммов водки и большую кружку темного пива. «У меня нет алкоголизма, – говорит Зорах, – только вторая стадия».

Закурив, мы выходим из «Илика» и идем в магазин – за еще одной бутылкой вина. Мы распиваем ее на крыше заброшенного фуникулера или «на камнях» в парке, где темный пятачок между фонарями.

Мы курим много сигарет и столько же целуемся. Я украдкой делаю ему минет, он залезает рукой мне под платье, второй рукой берет меня за шею. Я кладу свою ладонь сверху и сжимаю еще сильнее.

У Зораха все татуировки черно-белые, а у меня цветные. Мы с ним – два фрика вампира – ходим по городу только ночью. Утром Зорах идет спать, а я возвращаюсь домой и отвожу сына в детский садик. По дороге я пишу Зораху: «Бари гишер, бари гишер». Сын просит поднять и покружить его, как он любит. Кружу, пока мы не падаем вместе прямо на дорогу. Мы смеемся и лежим там, обнявшись. Недолго. Пока первая машина не начинает сигналить, что мы не даем ей проехать. Водитель, высунувшись из окна, крутит у виска пальцем.

Мужу пишу: «В садик отвела».

Зорах рассказывает мне, как в десять лет сбежал из дома. И как ночевал в компьютерном клубе, и как утром убегал от какого‐то мужика, который хотел отвести его обратно домой, и как замерз, потому что у него не было курточки, и как ждал, пока все пойдут на работу, чтобы прийти незамеченным за курточкой. («Курточка» – это он так говорит). И как первый раз поймал сам себе такси на деньги от компьютерного клуба. И как, придя за курточкой, тихо-тихо ключ в замке, осторожно ручку двери, не дыша – в комнату, обнаружил свою бедную, измученную бабушку, сидящую в его кресле.

И как он решил соврать, что его украли, и как на этих словах я подскочила, и как потом они все поехали в полицию, и там он уже сознался, что сам сбежал, потому что брат сказал, что ему ничего-ничего-ничего за это не будет. И что все это случилось потому, что в первый раз в жизни он почувствовал себя нелюбимым.

Я говорю: «Этого не может быть, Зорах, у меня было абсолютно то же самое, и тоже в десять лет». Мало того что ты тоже любишь мою любимую нейросеть, мало того что ты слушаешь те же группы, мало того что ты пишешь мне «мяу, блядь» вместо «че как», мало того что с тобой я на пятнадцать лет моложе, мало того что я, кажется, влюбляюсь в тебя и не знаю, что с этим делать, – так ты еще и зеркалишь мое детство.

Я показываю Зораху фотографии из леса, где мы с сестрой пытались найти волшебную страну, которую придумали себе, в которую хотели сбежать. Я рассказываю ему про поселок, не просто поселок, а просто «поселок-епт». И что в пятнадцати минутах от этого поселка – усадьба/пещера/дом маньяка/бункер Сталина/остров, на острове череп с большими зубами, на бревне рядом с черепом надпись: «ты можешь быть бдителен, это тебя не спасет».

Ты знаешь, Зорах, что, чтобы попасть в параллельный мир, надо перейти мост задом наперед с закрытыми глазами, не касаясь перил? Ты знаешь, что это не так‐то просто? Так вот там было три моста, Зорах. Один мост на остров, другой через реку, третий хрен пойми зачем, нет ничего под ним. Мост через реку мимо кувшинок над водопадом ведет. «Аквапарк ада» мы называли – в нашем поселке, епт.

После третьего моста обязательно придется блуждать. До заката шарахаться по тропинкам, к закату выйти к полуразрушенной колоннаде – она закончится величественными ступенями к воде. С другого берега к тебе будет плыть вишенка солнца. В этот момент у тебя могут немного подкоситься ноги, прихватить сердце.

Я помню, мы расплакались, потому что не смогли найти волшебную страну, ведь мы были тут уже тысячу раз, я тысячу раз уже по этим мостам, я вообще уже хер знает где.

И как потом мы сказали, что нас украл маньяк, и как мы ездили в отделение милиции, и как нас разделили там, и мы не могли как обычно читать мысли друг друга и говорить хором одно и то же, и был такой диалог:

– Вы пошли гулять на соседнюю улицу,