Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир - Коллектив авторов

– Фух, черт. Кажется, ей кранты. Пойдем дожрем коньячный мед.

Я молчу, но иду за Аней на кухню. Бабочку кладу обратно в подарочную коробку с фиолетовыми блестками. Она вяло потряхивает крыльями и хромает по открытке с сердечками, которая, оказывается, все это время лежала на дне. Коробку я оставляю в комнате, кота оставляю за главного.

Аня ест мед ложками и запивает коньяком из глиняной японской чашечки. Выглядит очень романтично, поэтому я повторяю ее движения, и мое измученное горло вздыхает с облегчением и мягкостью. Алкоголь снова всех спасает.

– Лучше бы Вита прислала тебе бутылку Мартеля.

– В бухлище нет души, Ань.

– В бабочке ее тоже скоро не будет.

Я киваю. Пару минут мы с сидим, омытые коньячными парами, бездуховностью и взаимопониманием.

– Нужно ее добить. Мне кажется, я через три стены слышу, как она там хромает в коробке.

Я киваю еще раз. Анино предложение очевидно рационально и справедливо. Правда, также очевидно, что никто из нас не сможет поднять восемьсот страниц отборных страданий Максимилиана Ауэ и оборвать нить жизни символического воплощения витиной любви ко мне.

– Ну ок. Подождем? Может, она и сама помрет.

– От чего? От боли? Так, если ты сейчас начнешь гуглить, испытывают ли чешуекрылые боль, клянусь, я тебя стукну.

Аня кладет телефон на стол, вздыхает и делает еще один глоток коньяка. Так проходит ночь. Мы смотрим сериалы про подростковую любовь на фоне апокалипсиса, содержимое бутылки мельчает, сосед уходит на свою приличную офисную работу, а бабочка любви, припадая на одно крыло, наворачивает круги по камере смертников. Аня бежит за добавкой. Я представляю ее героиней русского алкоголического рассказа: одиннадцать утра, она, растрепанная и невыспавшаяся, но преисполненная решимости, с бутылкой коньяка и куском колбасы.

– Ваша кассирша в магазине под домом очень душевно пожелала мне хорошего дня. Кажется, это была зависть в ее глазах.

– Довлатовщина какая‐то.

– Это ваша экспертная культурологическая оценка?

– Это мое экспертное культурологическое «давай уже фигачь яичницу».

– Слушаюсь и повинуюсь, моя королева.

4

Между склянками Нетфликса говорим о жизни.

– У меня однажды был религиозный приход, знаешь? Лет семь назад. Мне вдруг показалось, что только бог сможет ответить на вопрос «что со мной не так».

– «Всё», наверное? Это было бы в твоем стиле.

Я топлю голову в Анином плече.

– Да, абсолютно. Тогда я так и думала. Но в идее бога было что‐то спасительное. Как будто можно было делать правильные штуки и получить в награду правильную жизнь. Я даже выучила «Простую молитву». Чтобы туда, где ненависть, я вносил любовь – и так далее.

– «Чтобы туда, где я, никто не вносил бабочек».

– Да ну тебя. Вита старалась.

– Я тоже. Но ты же ничего мне тогда не рассказывала – вот, например, даже того, что ты подумываешь в религию уйти. В таких условиях сложно стараться в правильном направлении.

Я долго смотрю на Анино лицо. С моего ракурса она выглядит суровой и уставшей – как паладин, которому снова пришлось ставить под вопрос веру в справедливость своей миссии. Из коробки доносится неровное шарканье. Я хочу поцеловать Аню в ее решительный подбородок, но сдерживаюсь.

На закате нас будит тишина.

5

19:44

Вита, спасибо за подарок

19:44

но мне нужно тебе кое-что сказать

Мария Монахова

Луиджи

Аккуратно потянул бегунок молнии, он послушно последовал за рукой. На вешалке красная рубашка, хитрая, улыбчивая, скалится. Надел. Пуговки – бусинки, теряются в руках, прячутся в пальцах. Заправил рубашку в юбку. Черные туфли выглядывают из коридора, щетинятся, злятся. Он смотрит издалека, боится.

Втиснул ноги в «лодочки». Посмотрел. Незаконченность. Повязал платок. Так лучше. Закрыл глаза, женщина в отражении смотрела и улыбалась тыквенными губами. Шагнула вперед, перейдя границу зеркала. Он почувствовал ее руки, влажные и холодные. Сердце скачет, воздух исчез – кажется, паническая атака.

– Нет, не то все равно. Крупные бусы, именно бусы. – Она простучала по деревянному паркету.

– Лодочки – прелесть, гондолы, Венеция – надо бы туда вернуться.

Еще раз глянула в зеркало, оттуда смотрело привлекательное лицо стареющей дамы. Аккуратные стрелки, румяна – кровавые пятна, черные ресницы, морщины, спрятанные в коричневый крем.

– Красота этот тыквенный цвет. – Улыбнулась. – Мы так много упустили, я так много упустила. Сидели с тобой в этом теле и ждали, ждали.

Тыква переспелая, треснутая, внутренности – лохмотья, семена черные, неплодородные, разбросаны. Плесень сверху, зеленая, грустная. Говорит: все проходит, и это пройдет. Все проходит, и это пройдет. Сжирает яркий цвет, зеленит, чернит, старит.

Улыбка упала с лица, убежала, громко хохоча.

Схватили руки чужие, мужские, мозолистые, под ногтями грязь, и давай трясти, трясти, еле выбралась, вскрикнула. Зажмурилась – нет ничего, все хорошо, окно, свет, мир и она. Решение, да, у нее есть решение. Еще раз вздохнула.

Она взяла маленькую серобурмалиновую сумочку. Руки-ковши, сумочка с цепочкой, попробуй подцепи, поймай. Все бежит, не хочет в плен.

– Прелесть сумочка, какая хорошенькая. Захлопнул дверь, захлопнула. Зацокал, зацокала, каблуки, мрамор.

Луиджи было 65, пока 65, возраст – стук, возраст – удар, возраст – побег, скоро 66, еще удар. Часы? Нет. А что? Не знаю. Страшно, но не знаю. Время – скачки, Луиджи любил лошадей.

65 лет, а что это – лет? Что за это время? Он старался не думать, если думал, было черно. Не думаешь, живешь как всегда, привыкаешь, светлеет. Два диплома, три работы, один развод, двое детей, трое внуков, один попугай, машины, кажется, семь, точно не вспомнил, страны – много, пандемия одна. И тут старость, споткнулся, сидел с ней попутчиком в аэропорту, удивился, вот так встреча. Рядом молодые, лет 20, на полу, джинсы с дырками, в бутылке колы – виски, смеются, рюкзаки большие, зубы белые, и это не он. Как так? Был он, а сейчас не он. Посмотрел. Вдруг. Нет. И говорят, что они говорят? Не понимает. Весь полет пил, виски с колой, мерзость какая, а ну и что, может, я тоже они. Может, мир открыт. Всю ночь блевал. Нет, больше не открыт. Закрылся. Ел аспирин, лежал, накрывал голову подушкой, хотел плакать.

65 лет в теле мужчины, он зарабатывал, как мужчина, он спал с женщинами, он ходил на футбол, он делал ремонт, он путешествовал, он ужинал с друзьями.

Он был счастлив в своей обычной жизни. Нет, что‐то жало, не по размеру, мешало. Он заглядывал в