Рассказы. ПРО_ЗАмерший мир - Коллектив авторов

диван, стол и два стула. Иногда шифоньер вибрирует. Значит, мама с Валерой ругаются. Тогда я прикладываю голову к бетонной стене. Пальцы стучат два-один – два-один. Стена молчит. Я прикладываю ухо к холодной батарее.

Весной я стучал по ней скалкой.

Зимой полоскал горло – она меня передразнивала.

Осенью разбил об нее голову и в макушке долго звенело чугунное эхо.

Когда внутри батареи урчит, к нам приходит сосед с плоскогубцами и пакетом. Труба шипит, в пакет льется рыжая вода. За окном на дороге вода тоже рыжая. Поэтому я пою и танцую перед зеркалом с круглой расческой в руке. Бабушка хлопает. Тетя Оля пинает нашу бумажную дверь.

Мама кричит:

– …в море ходить или лес возить, ну нормальная работа. Понимаешь? Настоящим мужиком надо быть. Чтобы у жены – шуба, у детей пожрать было и не в сарае жить. Ты понимаешь?

Я понимаю. Настоящим – это как дядя Валера. У него на плече даже отметина есть: голая женщина с хвостом от рыбы. Волосы у нее до пояса. Я хочу только до плеч. Дядя Валера мне говорит, что с длинными волосами ходят педики. Бабушка шикает на него и говорит о Led Zeppelin. Мама закатывает глаза. Дядя Валера пыхтит в потолок.

– Мама! Ты можешь заткнуться?

Четыре месяца мы живем втроем. Днем к бабушке приходят гости. Они шепчутся на общей кухне и называют маму шлендрой. Я развешиваю белье в коридоре. Семь струн под самым потолком. Прум-прум. Бабушка выходит, чтобы достать из тетьолиного шкафа сигареты, говорит мне «ш-ш-ш» и подмигивает. Ей пора на работу. Я продолжаю играть и тихо пою песню обо всем, что делал сегодня, пока мамин ключ не хрустнет в замке.

Когда возвращается дядя Валера, мама мурлыкает и накрывает на стол: селедка с луком, картошка с укропом. «Поморскую» дядя Валера приносит сам. Он устает после рейса и запирается с мамой в комнате, чтобы поспать. На кухне варит суп тетя Оля. Я жду в туалете. Стучу по изогнутой синей трубе:

тум-тум —

бам

в туалете всякий хлам

здесь и там

стены синие

и хлам

синий хлам

зеркало без рамы

здесь

кран без раковины

там

полка на одном гвозде

синий болтик на трубе

и наклейка на стене

мертвый таракан

лапки вверх —

бам-бам.

Через полчаса дверь открывается. Мама с дядей Валерой садятся за стол. Они едят и пьют, крутят одну и ту же кассету. Все песни там про весну и надежду. А поет их человек без голоса.

Бабушка вешает одеяло посередине комнаты. У нас с ней как будто своя. Одна стена стеклянная, а вторая – мягкая, в белый и голубой квадрат. К моему креслу прирастает раскладушка. Пружины тянут у-у-уп-пу-у-у. Бабушка кашляет. От нее пахнет сигаретами и кубиками для супа. Я считаю: кашель – пружина – кашель – пружина – пружина. Получается песня про больницу.

Ночью диван неровно скрипит под бабушкин храп. На улице воет собака. Чайки просят дождя. Лифт застрял, хлопают двери. На кухне из крана капает. Я прячу голову под подушкой, чтобы не слышать маму. За завтраком стучу ложкой о стол, дядя Валера гладит усы и насвистывает. У меня гудит в правом ухе.

Уроки делаю на кухне. Между русским и математикой расставляю стаканы: пустой, с водой из-под крана и с молоком. «Дзынь» выходит очень по-разному. Дядя Валера садится напротив, чтобы поговорить по-мужски. Я опускаю левое ухо в пустой стакан, правое зажимаю рукой. Море шумит. Где‐то надо мной булькает дядя Валера. Он хочет стать моим папой.

Дома молчу. Теперь я пою бабушке и по секрету. Она продает кассеты и пиво в красном киоске на остановке. Там тепло. Свет – фиолетовый, от единственной лампы. Я сижу на раскладушке. Бабушка курит. Мы слушаем только «Физикал Граффити». Бабушка влюблена в Роберта Планта и говорит, что дед был похож на него, а я – на деда.

В окошко стучат, когда нужен размен, или пиво, или новый сборник «Союз». Иногда стучится бородач в красно-белой шапочке с надписью «спорт». Тогда мне нужно идти погулять. Потом бабушка заваривает нам вермишель из пакета и включает кассету заново.

Она обещала купить мне губную гармошку. Я обещал ей разучить «Кашмир». Эта песня о путешествии и похожа на ковер-самолет.

Репетировал во дворе. Андрей и Костя смеялись. Кирилл швырял собачье говно. Побежал от них за гаражи, потом через стройку – к вокзалу. Ходил по перрону и пел. Потом остановился. Расстегнул три пуговицы на груди. Отстукивал каблуками тум-тум – бам. На поезда смотрел и на тучи. Ладони у плеч, а потом на поясе. В паузах стучал ими по ногам, как бубном. Очень старался «олвилбиревилд» петь туда, наверх. Мой голос был уже далеко, когда прибежала мама и закрыла мне рот и глаза ладонью. Дядя Валера надавал подзатыльников. Это был мой последний концерт.

Песню я так и не выучил. А через полгода слушать музыку стало не с кем. В киоске осталось пиво. На остановке лежала чья‐то старая шапка. На ней сидели девочки, потому что еще рожать. Потом ею вытирали скамейку, потому что кто‐то пролил «Толстяка». Потом шапку выкинули в помойку вместе с пустыми бутылками.

Дядя Валера подарил маме тонкое золотое кольцо в красной коробочке, купил шкаф для маминых платьев и поставил его между диваном и моим креслом. Мама стала счастливой. Человек без голоса пел о весне и надежде целыми днями. Я лежал и пялился в потолок. Иногда пил с Кириллом в подъезде «Балтику» и мы мечтали вслух. Он хотел стать банкиром, а я – оглохнуть.

И мы шли за следующей.

Паспорт никто не спрашивал.

И мы шли за следующей.

И обоссали крыльцо.

И шли за следующей,

обнявшись.

А потом Кирилл ставил меня к двери и уходил. Я полз на кресло, запихивал вату в уши. Но кровать все равно скрипела. Вода капала. Длинная лампа в коридоре загоралась и гасла. Из тетьолиного телевизора гудела профилактика.

Екатерина Кудрявцева

Неблагодарность: трагическая сага в пяти частях

Ты закрываешь глаза,

Когда мимо несется поезд нашей любви.

Но я

Все

Вижу

1

На третий