Белый царь - Илья Городчиков

— Финн О’Нил уже готовит группу проводников, — доложил Луков. — Говорит, что к весне сможет провести первый караван через перевалы. Ждёт твоего решения.

— Действуйте. Но осторожно. Без лишнего шума. Торговля с американцами может стать нашим сильным аргументом.

Когда они ушли, я ещё раз проверил документы: отчёты, карты, образцы золота и железной руды. Всё было упаковано в просмолённый кожаный мешок. Мысли пытались цепляться за тысячу мелких деталей, но я жёстко переключал внимание на следующее действие. Эмоции сейчас были роскошью.

На рассвете следующего дня я вышел из дома. Поселение ещё спало, только дымок из труб кузницы и пекарен говорил о начинающемся дне. У причала, в серой предрассветной дымке, стоял фрегат «Стойкий». Его строгие обводы и жерла пушек выглядели чуждо и внушительно на фоне наших лодок и баркасов.

На пирсе меня ждал Рогов в полной парадной форме. Рядом — члены Совета. Обручев молча пожал мне руку, его пальцы были испачканы чернилами — видимо, допоздна готовил какие-то расчёты. Марков сухо пожелал удачи. Отец Пётр благословил коротким, но твёрдым движением. Луков же явно был напряжён, но приказ услышал, и я был уверен, что он будет выполнять поставленный мною приказ. Всё же человек он военный, и так просто это не убрать.

— Обо всём договорились, — тихо сказал я ему, подходя. — Держите связь через Форт-Росс, если что. И помните: сила — в устойчивости. Не давайте повода для конфликта, но и своего не уступайте.

— Вернёшься? — спросил он прямо, глядя мне в глаза.

— Обязательно, — ответил я без тени сомнения. — Это мой дом. Наш дом.

Подполковник Рогов дал знак. Последние ящики с моими вещами и образцами уже грузили на шлюпку. Я бросил последний взгляд на частокол, на дымящиеся трубы, на знакомые силуэты домов и мастерских. Сердце сжалось, но я развернулся и шагнул по сходням в ожидавшую лодку.

Гребцы тронули вёсла. Расстояние между пирсом и шлюпкой начало увеличиваться. Фигуры на берегу становились меньше. Я стоял на корме, не отрывая взгляда, пока не стали неразличимы отдельные люди, а потом и контуры ворот. Только тогда повернулся лицом к морю и к громаде фрегата, на который теперь предстояло подняться.

«Стойкий» встречал меня строгой дисциплиной палубы. Матросы четко выполняли команды, офицеры отдали честь. Меня проводили в каюту, выделенную для важного пассажира. Небольшое помещение с крепким столом, койкой и иллюминатором, в которое уже поставили мой мешок с документами.

Через иллюминатор было видно, как берег, мой берег, медленно начинает отдаляться. Раздалась команда, затопали ноги матросов по палубе, заскрипели снасти. Фрегат начал разворот, ловя ветер.

Я сел за стол, положил руки на столешницу, чувствуя её прохладную твердь. Позади оставалась колония, которую предстояло защищать на другом фронте — в столичных кабинетах. Впереди — долгие месяцы пути, интриг и словесных баталий. Но это была необходимая цена. Цена за будущее, которое теперь зависело не только от топора и ружья, но и от пергамента, печати и умения договориться.

Сквозь деревянный корпус доносился мерный скрип корабельных соединений и шум волн о борт. Дорога начиналась.

Глава 11

Фрегат «Стойкий» входил в Кронштадтскую гавань на двадцать третий день плавания. Осеннее балтийское небо нависало свинцовой плитой, мелкий колючий дождь сек лицо, смешиваясь с солёными брызгами. Я стоял на палубе, вцепившись в мокрый поручень, и смотрел на приближающиеся форты.

Кронштадт встретил меня запахом гнили, сырости и казённой скупости. Серые стены, серые мундиры, серые лица чиновников на пристани. После калифорнийских холмов, пахнущих полынью и свободой, эта казённая геометрия давила, как могильная плита. Крики чаек, смешиваясь с лязгом такелажа и грубыми командами боцманов, рождали какофонию, от которой закладывало уши. Люди на пирсе сновали с той особенной, столичной суетой, что казалась одновременно и деловой, и бессмысленной.

— Господин Рыбин, прошу следовать за мной.

Молодой чиновник в идеально отутюженном сюртуке, с бакенбардами и скучающим выражением лица, смотрел на меня с плохо скрываемым превосходством. Я поймал его взгляд на своей одежде — добротной, но сшитой из американской кожи и индейского сукна, не по здешней моде. Кожаный камзол с медными пуговицами, штаны из грубой ткани, высокие сапоги со стоптанными каблуками. Для Кронштадта — почти дикарство. Медведь из берлоги, верно.

Я молча кивнул, подхватил тяжёлый кожаный мешок с документами, образцами и картами и сошёл на пирс. Ноги, привыкшие к качке, на миг подвели, но я удержал равновесие. Чиновник усмехнулся, не скрывая превосходства.

— Прошу в карету. Господа из компании ожидают вас сегодня же. Времени терять не изволите?

— Не изволю, — сухо ответил я, шагнув к экипажу.

Карета везла меня через город, где листья с редких деревьев давно облетели, где люди кутались в шинели и плащи, где каждый камень казался пропитанным тоской и регламентом. Мелькали особняки с колоннами, казармы, шпиль Адмиралтейства вдалеке, мокрые от дождя вывески лавок. Я сжал зубы. Здесь начиналась другая война. Война, где вместо пуль — бумаги, вместо штыков — интриги, а вместо открытого поля боя — кабинеты с тяжёлыми портьерами и портретами вельмож в золочёных рамах.

Русско-Американская компания размещалась в трёхэтажном особняке на набережной Мойки, выкрашенном в бледно-жёлтый цвет, какой любил ещё покойный император. Медные таблички у входа, швейцар в ливрее, широкая лестница, устланная ковровой дорожкой. В приёмной пахло бумагой, сургучом и застарелым равнодушием. Секретарь, лысеющий мужчина с бакенбардами, даже не поднял головы, когда я назвал себя.

— Подождите-с. Господа заняты. — Он макнул перо в чернильницу и продолжил выводить какие-то казённые строки, не удостоив меня взглядом.

Я сел к окну. Мимо, шурша юбками, прошла дама с ридикюлем, бросив на меня любопытный взгляд. Два купца о чём-то шушукались в углу, то и дело поглядывая на закрытую дверь кабинета. Время тянулось резиной. Скрипели перья секретарей, шуршали бумаги, где-то в глубине здания хлопнула дверь. Я считал удары маятника на стенных часах. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять.

Через час сорок минут, когда я уже начал прикидывать, не уйти ли и не явиться с визитом завтра, секретарь наконец соизволил объявить:

— Проходите. Только недолго, у господ обед.

Кабинет правления оказался просторным, с высоченными потолками, тяжёлыми портьерами из малинового бархата и портретом императора в тяжёлой золочёной раме. Пахло табаком, кожей и ещё чем-то неуловимо казённым. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели трое. Центральный, с брюшком и двойным подбородком,