Оторва. Книга 9 - Ортензия

Я показала ладошки и, учитывая, что при свете двух фонарей было не очень видно, пообещала подойти через десять минут.

— Это за тот прыжок? — спросила Люся, когда мы добрались до умывальников.

— Наверное, — кивнула я. — Ещё позавчера хотела мне пистон вставить. Думала, забыла. Но, вероятно, жаждет испортить мне последние дни слёта. Придумала какое-то наказание.

Люся горестно вздохнула, сочувствуя, и пожелала ни пуха ни пера. Я её послала к чёрту и двинулась на другой конец лагеря получать пряники.

Екатерина Тихоновна стояла у входа своей палатки, и в руках у неё был огонёк. Заметив меня, она бросила на землю, как мне подумалось, окурок, и тут же притушила его. Неожиданно. Нервная жизнь у директора слёта, оказывается.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и молча остановилась рядом.

Екатерина Тихоновна секунд тридцать разглядывала меня, хотя что можно было рассмотреть при таком освещении, совершенно непонятно. Тем более фонарь бил мне в спину и освещал как раз-таки её.

— Ева, — сказала она почти шёпотом, — очень надеюсь, что ты благоразумная девочка и ничего лишнего себе не позволишь. Ведь так?

Я наморщила лоб. Прыжок с мачты был в прошедшем времени, а тут мне предлагалось быть благоразумной — а это в будущем.

— Конечно, — ответила я и тут же спросила, — а что вы имеете в виду?

— Я беседовала с майором Карениным. Ты его любишь?

Смысла скрывать свои чувства я не увидела и кивнула.

— В твоём возрасте бывают влюблённости, и ты, скорее всего, пока в этом не разобралась.

— Я люблю Женю, если вы это хотели услышать. И если он меня позовёт, я пойду за ним на край света.

Екатерина Тихоновна прочистила горло.

— А о чём вы с ним беседовали? — поинтересовалась я, так как она не сказала ни слова.

— Каренин в палатке. Он попросил устроить вам встречу на десять минут. Иди и не забывай, что ты мне пообещала. Я и так иду на должностное преступление. Я тут постою, чтобы никто вас не увидел в моей палатке. Ещё этого не хватало.

Благоразумной. Она решила, что я крольчиха, что ли? Десять минут. Мне действительно хотелось заняться с Карениным любовью, но не до такой степени, чтобы делать это за десять минут. Бред какой-то.

Я её дослушивала уже спиной. Отодвинула полог и шагнула внутрь.

Женя сидел на стуле, но едва я оказалась внутри, подскочил с места.

Десять минут, время пошло.

Я подошла вплотную и слегка подтолкнула его назад. Не люблю стоя целоваться.

Так как отходить ему было некуда, Женя плюхнулся на стул, а я, исключительно чтобы было удобно сидеть, подтянула чуть юбку вверх и уселась верхом на его колени. Он даже пикнуть не успел, как оказался в моих объятиях.

— Ева, — прошептал он.

— Женя, — прошептала я, взлохматила ему волосы и прильнула к его губам.

В этот раз он не особо упирался, поэтому минут пять прошли как одна секунда. Решив дать ему возможность всё-таки высказаться, я резко встала, поправила юбку и села на соседний стул.

Следующие пять минут я молча слушала его сбивчивую речь и, улыбаясь, кивала. В принципе, то, что он предлагал, вероятно, было лучшим выходом из положения. Один год всё-таки не десять лет, пролетит, и заметить не успеешь.

К тому времени, когда к нам заглянула Екатерина Тихоновна, мы уже успели всё согласовать и теперь просто сидели молча, держа друг друга за руки.

Я оглянулась. Екатерина Тихоновна кивнула, и я, выпустив руки Жени, тихо сказала:

— Пока. Я тебя очень люблю и буду ждать.

Он сделал мне знак глазами, и я вышла на улицу.

Когда я медленным шагом подбрела к нашей палатке, там вовсю шло веселье. Виталик сидел на табуретке и играл на гитаре, а уставшая Яна вовсю подтанцовывала, кружась на месте. Остальные тоже весело приплясывали, но Яна была звездой программы.

Голос у Виталика был низкий и красивый. Он пел незнакомую песню про строителей коммунизма, а я подумала, что с его голосом хорошо подражать Высоцкому.

— О, — сказал он, закончив петь, — а вот и Ева. Люся сказала, что ты классно играешь на гитаре. Слабаешь что-нибудь? А то я уже устал.

Я поморщилась, но со всех сторон полетели выкрики с просьбами.

— Ну ладно, — сказала я, — вставай с табуретки.

Устроившись спиной к фонарю, чтобы моё лицо было в тени, я взяла гитару и, приладив её на коленях, прошлась по струнам. Перед глазами всплыли старые лица, которых мне больше никогда не удастся увидеть. Словно из темноты улыбнулся Тыгляев, и я медленно запела:

'Последнее ущелье за нами остаётся,

Ещё один кишлак, вертушка и домой,

Но наш комвзвода Сашка внезапно дал отмашку,

И камни полоснуло свинцовою пургой…'

Слова застряли у меня в горле. Нет, я не забыла текст — это была любимая песня Тыгляева, и он часто по просьбе ребят её исполнял, да я и сама её напевала не однажды.

Просто подняла голову и встретилась взглядом с незнакомцем.

Он был в форме старшего лейтенанта, но я видела его впервые. И глаза его мне не понравились. Они едва не выползли из орбит, а лицо его приняло совершенно глупое выражение. У меня даже появилось твёрдое убеждение, что он знает слова этой песни, а вот то, что её исполняет какая-то девчонка, для него стало полной неожиданностью.

Глава 14

За весь месяц пребывания в СССР, что удивительно, мне ни разу не приснился сон из моей прошлой жизни. А вот с Бурундуковой, именно с событиями до моего появления, уже несколько раз.

Или её душа не полностью покинула тело? Но тогда почему я ни разу не получила ни одной подсказки, чтобы чувствовать себя более уверенно в этой эпохе? Или душа не умела разговаривать и пыталась мне подать нечто через сны?

А ещё мне никогда не приходило в голову ночью пойти на кладбище. Не то чтобы мне было страшно — мертвецы не могут причинить вред, но реально, что там делать ночью?

Но вот то, что туда не ходила Бурундуковая, я начала сомневаться.

Я прекрасно видела серп, висевший над головой, звёзды, и даже при таком плохом освещении я поняла, где находилась. Сидела, упираясь спиной в гранитную плиту, на том самом месте, куда посадила мальчика Петеньку, чтобы он не попался на глаза журналисту из «Молодёжки».

В принципе, то, что я смотрела именно глазами Бурундуковой, я не могла утверждать, так как рядом не было зеркала, и увидеть лицо