Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

— Лодку возьмёшь, — сказал он. — Я доверяю Эстебану, пока он ведёт себя честно. Ты меня понял?

— Понял.

— Если что-то пойдёт не так — возвращайся сюда. Не к Эстебану, не к его людям. Сюда.

— Я понял.

Элена ничего не сказала. Только дала ему с собой еды на два дня и проверила его руки и ноги в последний раз. Он вышел на рассвете — в четыре утра, когда звёзды ещё горели и горизонт только начинал светлеть на востоке. “Санта-Элена” шла хорошо — ветер был попутным, мягким, без сюрпризов. Джек сидел на корме и правил парусом, иногда посматривая на звёзды, ориентируясь по тем, что показал ему Карлос. Это было красиво — он не мог не признать этого. Открытое море ночью, когда вокруг только вода и небо и нет ничего лишнего, — это было то, о чём он в другой жизни, наверное, захотел бы нарисовать. Дон Фелипе оказался маленьким, пожилым человеком с добродушным лицом и полным отсутствием интереса к тому, кто именно забирает ящики. Он показал склад, помог погрузить ящики и пожал Джеку руку с видом человека, завершившего обычную рабочую сделку. Джек вышел в море снова — уже с грузом. Лодка осела, шла медленнее. Он пересчитал время и понял, что идёт с запасом. Ровно в полночь был у побережья Пуэрто-Рико. Бухту нашёл со второй попытки — первая оказалась не той, но он не запаниковал, а просто прошёл вдоль берега дальше, считая выступы скал так, как описал Эстебан. Люди в бухте были двое — молчаливые, тёмные силуэты. Они забрали ящики, сунули Джеку что-то в руку и исчезли, как будто их и не было. Он посмотрел на то, что дали. Это были деньги — несколько монет и бумажных купюр. На ощупь, в темноте, он не мог определить сколько. Сложил в карман и пошёл обратно к лодке. На рассвете он был у острова. Карлос стоял на берегу и ждал.

— Всё в порядке, — сказал Джек.

— Хорошо!— ответил Карлос.

Вечером пришёл “Сан-Мигель”. Эстебан спросил только:

— Ящики дошли?

— Дошли.

— Проблем не было?

— Бухту не сразу нашёл. Остальное — без проблем.

Эстебан кивнул. Это был его способ сказать “хорошо”.

Глава 12. Время возвращаться

Деньги за первый рейс были скромными — четыре доллара. Джек пересчитал их в темноте хижины и понял, что это мало. Но это было начало, и он знал разницу между “мало” и “ничего”. Следующий разговор с Эстебаном произошёл через две недели. На этот раз контрабандист подошёл первым — что само по себе было знаком.

— Тот рейс ты прошёл нормально, — сказал он без предисловий. — Я поговорил с моими людьми в бухте. Говорят, пришёл вовремя, груз не тронут, вопросов не задавал.

— Как и договаривались.

— Да. — Эстебан помолчал. — Есть ещё один рейс. Этот сложнее. И платят больше.

— Я слушаю.

На этот раз речь шла о настоящей работе на “Сан-Мигеле” — не отдельным рейсом, а в составе команды. Шхуна шла на Гаити, там забирала груз — что именно, Эстебан не уточнил, и Джек не спрашивал, — потом шла вдоль побережья с несколькими остановками и возвращалась через Пуэрто-Рико. Рейс занял бы дней десять-двенадцать. Джек шёл как матрос — грести, управлять парусом, помогать с разгрузкой-погрузкой. Платили начинающему матросу на таких рейсах обычно семь-восемь долларов за весь переход.

— Согласен, — сказал Джек.

— Ты не торговался, — заметил Эстебан.

— Потому что я знаю, что пока не стою больше. Когда буду стоить — поговорим.

Эстебан посмотрел на него с тем выражением, которое у закрытых людей иногда заменяет уважение.

— Послезавтра. На рассвете.

Первый настоящий рейс на “Сан-Мигеле” был тяжёлым. Не потому что, что-то пошло не так — всё прошло гладко, если не считать небольшого шторма на второй день, который потрепал шхуну, но не причинил серьёзного вреда. Тяжёлым он был физически: двенадцать дней в открытом море, работа по вахтам — четыре часа у руля или на парусе, четыре часа сна на грубой парусине в трюме, потом снова. Еда была простой до аскетизма: рис, фасоль, солёная рыба, иногда фрукты, которые Эстебан брал в портах. Воды — ровно столько, сколько нужно. Команда приняла его настороженно. Педро был доброжелателен — он вообще был доброжелателен ко всему живому, кроме, кажется, акул. Луис первые три дня смотрел на Джека так, будто прикидывал, не выбросить ли его за борт просто для профилактики. Остальные трое — Мануэль, Гонсало и совсем молодой Рафаэль — держались нейтрально. Джек не лез с разговорами. Делал что говорили, нёс вахты без жалоб, помогал, где мог, не жался, когда было тяжело. На третий день Луис молча подвинулся, давая ему место у котла с едой, — и это было знаком примирения, красноречивее любых слов. На шестой день, во время ночной вахты, Рафаэль — шестнадцатилетний, с таким же обгоревшим носом, как у Педро, но тощий, как спичка, — подсел к Джеку у руля и спросил:

— Ты правда упал с того большого корабля, который утонул? С “Титаника”?

— Правда, — сказал Джек.

— И как ты выжил?

— Честно — не знаю. Море вернуло.

Рафаэль задумался над этим с видом человека, который принимает сложное богословское утверждение.

— Моя мать говорит, — сказал он наконец, — что море никогда не берёт тех, кому ещё есть зачем жить. Только тех, кому уже нечего ждать.

— Может, твоя мать права, — сказал Джек.

Рафаэль кивнул с видом человека, не сомневающегося в правоте своей матери, и пошёл спать. А Джек смотрел на воду — тёмную, ночную, с белыми гребнями волн в лунном свете — и думал о том, что, может, действительно так. Может, ему было зачем. Рейс закончился без происшествий. Эстебан отсчитал ему восемь долларов — по семь за работу и доллар сверху, без объяснений. Джек взял, поблагодарил. Он понимал: это оценка. Не щедрость — оценка. Сентябрь— принёс новые рейсы. Их было два — один короткий, в три дня, другой длиннее, почти на две недели. Джек шёл теперь как полноправный член команды — не ученик и не пассажир, а человек, которому доверяют вахту и которому не нужно объяснять. Луис к середине сентября начал изредка говорить с ним — коротко, по делу, но этого было достаточно. Педро рассказывал ему