Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

Долгое молчание.

— Девочка с монетой, — сказал он наконец.

— Я не успела придумать название.

— Это и есть название. — Абрамович не двигался, продолжал смотреть. — Вы изменили что-то. Не сразу понял что. — Пауза. — Фон. Вы оставили его незаконченным намеренно.

— Да. Я хотела, чтобы она была единственным настоящим.

— Это работает. — Абрамович повернулся к ней. — Откуда это?

— Я видела её на улице. Случайно. Остановилась на несколько секунд.

— Значит, именно поэтому. — Старик поправил очки. — Когда видишь случайно — не успеваешь придумать. Просто запоминаешь. А потом рисуешь то, что запомнилось, а не то, что думаешь, что должно было запомниться. — Он взял работу и понёс к дальней стене. — Я повешу её здесь. Три доллара.

— Три? — Роза невольно повторила цифру. Это была её новая планка — выше, чем обычно.

— Три, — подтвердил Абрамович. — Я знаю, что говорю. Эта работа стоит трёх. Может быть, четырёх. Но начнём с трёх.

Роза смотрела, как он вешает работу. Девочка в красном смотрела с белой стены — серьёзная, неподвижная, с монетой в руках. В весеннем свете она выглядела правильно.

— Роза, мне нужно поговорить с вами об одном деле…— Произнёс он это таким тоном, словно собирался прыгнуть в воду.

Она обернулась и чисто женской интуицией поняла о чём пойдёт речь.

— Вы хотите поговорить со мной Краузе?

— Он снова говорил с вами?

Абрамович вздохнул — с тем усталым, почти отеческим выражением, которое появлялось у него, когда он не хотел говорить, но понимал, что нужно.

— Пришёл позавчера, — сказал он. — Купил ещё одну небольшую работу — вашу, пейзаж с рекой. И в конце спросил, не могу ли я... помочь убедить вас быть более открытой к его вниманию.

Роза смотрела на него ровно.

— И что вы ответили?

— Что это не моё дело, — сказал Абрамович. — Я продаю картины, а не людей. — Он помолчал. — Но он человек с деньгами, Роза. Он покупает ваши работы. Он...

— Господин Абрамович, — перебила она — мягко, но твёрдо. — Я уважаю вас. И я понимаю, что вы не хотели бы мне причинить вреда. Но я должна сказать вам прямо: ни вы, ни кто-то другой не убедит меня в этом деле. Не потому что я неблагодарна или слепа к обстоятельствам. А потому что я уже однажды жила в ситуации, когда богатый человек хотел купить моё присутствие рядом с ним. Тогда это называлось помолвкой. Разница невелика.

Абрамович молчал. Потом кивнул — медленно, с видом человека, который понял больше, чем ему сказали.

— Я не буду больше говорить об этом, — сказал он. — И ему скажу то же самое.

— Спасибо.

Они помолчали — не неловко, а так, как молчат, когда между людьми что-то устоялось и укрепилось.

— Чай будете? — спросил Абрамович.

— Буду, — сказала Роза.

Краузе между тем не сдавался — просто изменил подход. Он был умным человеком и умел признавать, когда прямой путь закрыт. Прямой был закрыт — это он понял после того первого разговора в галерее. Значит, нужен был другой путь — более длинный, более терпеливый, менее очевидный. В марте он прислал Розе через Абрамовича небольшой пакет. Внутри были три тюбика масляных красок — хороших, французских, той марки, которую она никогда не могла себе позволить. К ним — короткая записка, написанная аккуратным, чуть формальным почерком: “Для вашей работы. Без каких-либо условий. Ф.К.”.

Роза смотрела на краски долго. Они были красивые — в золотистых металлических тюбиках, с тиснёными названиями цветов. Ультрамарин. Кадмий жёлтый. Кармин. Именно те цвета, которых ей всегда не хватало. Но она завернула их обратно и отправила с Абрамовичем назад.

— Он не обиделся? — спросила она на следующий день.

— Сказал, что понял, — ответил Абрамович. — И добавил, что оставляет за собой право попробовать ещё раз.

Роза усмехнулась — коротко, без злобы.

— Пусть пробует, — сказала она. — Это его право. Отказывать — моё.

Следующая попытка была другой. Краузе написал ей письмо — длинное, по меркам деловых писем, на двух страницах. Он не говорил о сожительстве и не предлагал содержание. Он писал о её работах — конкретно, со знанием дела, называя работы по названиям и объясняя, что именно в каждой его задело. Он писал, что знает галеристов в Бостоне и Вашингтоне, которые работают с молодыми художниками, и что готов сделать несколько рекомендательных писем, если она захочет расширить круг покупателей. Писал, что ни о чём не просит взамен — только права иногда приглашать её на обед и говорить об искусстве. Это было умнее, чем краски. Роза читала письмо дважды — первый раз быстро, второй — медленно. Потом положила его на стол, вышла на пожарную лестницу и долго смотрела на крыши. Апрельский ветер трепал её волосы — они отросли за два года, уже до плеч, и она убирала их в простой узел, который всегда растрёпывался к вечеру. Потом подумала о Кэле — о том, как он дарил ей “Сердце океана”. Как он говорил, что любит её, — а в голосе была интонация человека, называющего цену на рынке. Как каждый его подарок был не подарком, а вложением. Ведь она была для него по сути просто красивой, дорогой вещью — предметом коллекции, которую надо было держать за стеклом и показывать гостям. Краузе был другим. Или хотел казаться другим. Но что-то в нём — в этой терпеливой, умной настойчивости, в этом умении выбирать нужные слова — напоминало ей ту же логику. Логику человека, который привык получать то, что хочет, и умеет долго ждать. Она вернулась в комнату, взяла письмо, написала ответ — коротко, вежливо, без резкости: “Уважаемый господин Краузе. Я благодарна вам за добрые слова о моих работах и за предложение рекомендаций. Однако я предпочитаю пока развиваться самостоятельно, своим путём — каким бы медленным он ни был. Это не недооценка вашей помощи, а просто выбор, который важен для меня. С уважением, Роза Доусон”.

Отправила с мальчиком-посыльным на следующее утро. Краузе больше не писал — по крайней мере, в ближайшие месяцы. Но Абрамович сказал, что он всё так же иногда заходил, смотрел на её работы, покупал. Молча, вежливо. Как человек, который