Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

она начала смотреть объявления. Нью-Йорк в 1914 году был городом резких контрастов в жилье. На одном краю — тенементы Нижнего Ист-Сайда и аналогичные районы: четыре-шесть человек в комнате, общий туалет во дворе, никакой горячей воды, сырость и клопы как данность. На другом — богатые особняки Пятой авеню и Пятьдесят восьмой улицы, где у каждого члена семьи была своя спальня, ванная комната с мраморными стенами и прислуга. Между ними — широкая, разнообразная полоса жилья для тех, кого называли средним классом. В неё попадали конторские служащие, учителя, младшие врачи, небольшие лавочники, журналисты, художники с установившейся репутацией. Их жильё концентрировалось в нескольких районах: Гринвич-Виллидж, западная часть двадцатых — тридцатых улиц Манхэттена, часть Бронкса. Гринвич-Виллидж привлекал Розу давно. Она бывала там несколько раз — заходила посмотреть на другие галереи, которых там было несколько, бродила по узким улицам, непохожим на строгую сетку остального Манхэттена. Район был богемным, пёстрым, жилым в особом смысле: здесь много лет селились художники, писатели, музыканты, политические активисты — люди, которым было важно жить рядом с людьми похожего склада. Улицы здесь петляли и назывались не цифрами, а именами. Дома были старые, но ухоженные — кирпичные, с высокими окнами, с маленькими садиками перед входом. Это было совсем другое место, чем Нижний Ист-Сайд.

Глава 14. Четыре шага в новую жизнь

В августе она нашла объявление. Сдавалась комната — нет, не комната: маленькая квартира из двух комнат на третьем этаже дома на Бедфорд-стрит, в самом сердце Гринвич-Виллидж. Это был старый четырёхэтажный дом, красного кирпича, с узким фасадом — таких в Виллидже было много. Квартира состояла из небольшой гостиной-мастерской и отдельной спальни. В квартире было — Роза читала это с особым чувством — центральное водяное отопление, общая ванная на этаже — одна на две квартиры, — и газовое освещение. Вода — горячая и холодная — в ванной. Отдельный вход. Арендная плата — двенадцать долларов в месяц. Это было вдвое больше, чем она платила на Нижнем Ист-Сайде. Это было много. Но это было возможно — если продолжать работать так, как она работала последние два месяца. Если не будет провала. Если продажи удержатся на нынешнем уровне. Она сложила объявление, положила в карман и три дня носила его с собой, не принимая решения. На третий день достала снова, прочитала ещё раз и пошла смотреть квартиру. Хозяин был пожилым итальянцем по имени синьор Валентини — сухой, аккуратный человек с седыми усами и манерой разговаривать медленно, тщательно подбирая английские слова. Он показал квартиру, открыл окна — оба окна гостиной выходили на юг, и в солнечный день свет был там таким, что у Розы перехватило горло от простого, бесхитростного желания работать именно здесь. Гостиная была небольшой — примерно двенадцать на четырнадцать футов, с деревянным полом, выкрашенными в белый стенами и двумя высокими окнами. В ней помещались стол, несколько стульев, и оставалось место даже для мольберта. Спальня была меньше — там была кровать, шкаф и маленький столик. В ванной комнате — общей с соседями, тихой парой немецких музыкантов, как объяснил синьор Валентини, — были ванна на ножках, умывальник и водонагреватель. Роза стояла в гостиной и смотрела в южные окна. На улице Бедфорд-стрит росли деревья — уже в листве, густой, летней. В тени одного из них сидел кот и занимался своими делами с полным безразличием к остальному миру.

— Когда можно въехать? — спросила она.

Синьор Валентини сказал, что с первого сентября. Взял задаток — два доллара, что было вполне обычным по тем временам — и записал её имя в книгу. Роза вышла на улицу, постояла минуту на тротуаре и позволила себе то, чего давно не делала: улыбнулась просто так, без причины, без повода, — просто потому что небо было синим и деревья зелёными и впереди было что-то хорошее. Остаток августа она посвятила приготовлениям. Вещей у неё было немного — меньше, чем у большинства людей, прожив два года на четвёртом этаже тенемента. Одежда, краски, бумага, несколько книг — Абрамович иногда давал ей книги об искусстве, которые она возвращала, но некоторые он настаивал, чтобы она оставила себе. Рисунки и “Сердце океана”. За последний месяц на Нижнем Ист-Сайде она продала четыре работы и получила деньги за два заказных портрета. Итого за август — двадцать шесть долларов. Лучший месяц за всё время. В последнее воскресенье месяца она сказала соседям,что собирается съезжать отсюда и хочет попрощаться с ними. Итальянка Мария пришла сразу, как только услышала об этом. Влетела в комнату Розы, обняла — крепко, по-итальянски, с тем темпераментом, который не ослабевал ни при каких обстоятельствах.

— Уходишь!? — сказала она — и в голосе было поровну радости и грусти. — Ты уходишь, это правда?

— Правда, — сказала Роза.

— Куда?

— В Гринвич-Виллидж на Бедфорд-стрит.

— О, — сказала Мария. Это “О”вмещало в себе многое: знание района, понимание, что это другой мир, что-то похожее на гордость. — Это хорошее место. Там живут художники.

— Да.

— И ты туда теперь подходишь, — сказала Мария. Без зависти — с той простой, искренней радостью за другого человека, которая была в ней природной. — Роза, ты туда подходишь. Ты знаешь это?

Роза посмотрела на неё.

— Может быть, — сказала она. — Я ещё не привыкла так думать.

— Привыкай, — сказала Мария. — Я говорила тебе с самого начала — ты особенная. Я говорила!

Она говорила. Роза это помнила. Вечером того же дня она прошла по всем соседям — миссис Левин, польке Ханне, Татьяне, нескольким другим женщинам, с которыми за два года у неё появилась та невидимая, непрочная, но настоящая нить, которую образуют люди, живущие в одном доме и переживающие похожие трудности. Миссис Левин вытерла глаза — не показно, почти незаметно — и сказала, что рада, что выходила её той зимой, что видит теперь: не зря. Дала с собой кусок халы и сказала, что Роза должна есть нормально на новом месте.

Ханна, полька, обняла её молча — крепко, с запахом муки и капусты — и отпустила.

Татьяна, русская вдова, дала ей вышитый платок — тот, что всегда висел у неё в комнате над кроватью.

— Это не богатый подарок, — сказала она. — Но сделан руками. А значит будет дарить тебе настоящее тепло.

— Я не могу взять у вас это, —