Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

— Можешь, — сказала Татьяна. — У меня есть другой. Бери.

С Марией они прощались последними — на лестничной клетке, поздно вечером.

— Ты не забудешь нас? — спросила Мария. Она смотрела прямо, и в глазах была не сентиментальность — настоящий вопрос.

— Никогда, — сказала Роза. — Мария, ты и все остальные сделали для меня больше, чем... — она остановилась, потому что слова были слишком маленькими. — Вы были рядом в самые тяжёлые для меня времена. Я не забываю таких вещей. Благодаря вам я научилась сначала выживать, а потом жить.

Мария кивнула. Потом взяла её за руки.

— Ты придёшь? Хотя бы иногда?

— Приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мария улыбнулась — широко, со всем своим южным солнцем.

— Тогда иди, — сказала она. — Иди и рисуй свои картины. И пусть их покупают богатые люди за большие деньги. Ты этого заслуживаешь. Роза засмеялась — тихо, коротко — и обняла её последний раз. Бедфорд-стрит встретила её с тишиной. Не той тишиной, к которой она привыкла на Нижнем Ист-Сайде, — тишиной усталости, которая опускалась на дом только после полуночи, когда наконец замолкали машинки, дети и ссоры. А другой тишиной — живой, дышащей, наполненной шелестом листьев и далёкими голосами, которые были именно фоном, а не основным звуком жизни. Комната была пустой. Роза поставила свои немногочисленные вещи в угол и встала посреди гостиной. Деревянный пол. Белые стены. Два южных окна, в которые в начале сентября лился ещё летний, густой и золотой свет. Она прошлась по комнате — четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Остановилась у окна. На улице под деревом сидел тот же кот — или другой, она не знала. Он смотрел на неё с тем невозмутимым интересом, с которым коты смотрят на всё новое: не тревожась, не торопясь с выводами. Роза открыла окно. В комнату вошёл воздух — тёплый, с запахом деревьев и немного — далёкой пекарни откуда-то с соседней улицы. Она достала из свёртка портрет Джека — тот, новый, со спины в профиле— и прислонила его к стене под окном. Потом отступила и посмотрела. В этом свете он выглядел хорошо. По-новому — как будто попал наконец туда, где должен был быть.

— Видишь, Джек? — сказала она тихо. — Новое место. — Ты бы, наверное, сразу начал рисовать. Сказал бы, что свет тут правильный. Свет действительно был правильным. Она достала из сумки краски — те, которые удалось купить наконец нормальные, не самые дешёвые, — и бумагу. Поставила стул у окна, положила бумагу на колени. За окном деревья шелестели. Кот ушёл. По улице прошёл кто-то с тростью, медленно, не торопясь. Откуда-то слышалась скрипка — негромко, почти неразличимо, как музыка из другой комнаты. Роза взяла кисть. Она не знала ещё, что будет рисовать. Просто начала — как учил Джек. Отпустила руку. Посмотрела, куда она пойдёт. Рука пошла вперёд. Первый штрих лёг на бумагу легко и уверенно, словно искал это место так же долго, как и она сама. Это был не просто набросок улицы или кота под окном — это был набросок её новой жизни. В этом движении кисти не было страха перед чистым листом, который ещё недавно парализовал её в тесной, прокопчённой комнате на Нижнем Ист-Сайде. Здесь, в этом золотом потоке света, прошлое не исчезло, но оно перестало быть клеткой. Оно стало фундаментом. Роза рисовала, и вместе с каждым новым штрихом Гринвич-Виллидж принимал её в свои ряды — не как бедную девушку из трущоб, а уже, как художника, который наконец-то нашёл свой свет.

Глава 15. Человек, которому нечем платить за терпение

Нью-Йорк, Пятьдесят восьмая улица. Январь — октябрь 1914 года.

Мистер Доббс появился без предупреждения — в четверг, во второй половине дня, когда Кэл сидел в библиотеке с Карром и разбирал квартальный отчёт по кливлендскому заводу. Харрисон доложил сдержанно: “Мистер Доббс, сэр. Говорит, что по давнему делу”.

Кэл велел Карру подождать в соседней комнате и принял детектива. Доббс вошёл, снял шляпу, сел на предложенный стул и положил на колени тонкую папку. Кэл смотрел на него без выражения.

— Итак, прошёл почти год, — сказал он. — С нашего последнего разговора. Полагаю вы пришли с хорошими новостями?!

— И да, и нет, сэр.— Ответил Доббс. — Именно поэтому пришёл лично, а не прислал вам отчёт письмом.

— Тогда говорите.

Доббс открыл папку. Внутри было несколько листов — рукописных заметок, несколько вырезок из газет, один рисованный план какого-то квартала.

— Я начал со стандартного, — сказал он. — Иммиграционные записи “Карпатии” — всех пассажиров, которых она подняла из воды, включая тех, кто проходил под третьим классом. Там нет Розы ДеВитт Бьюкейтер. Нет и в официальных списках погибших — то есть тех, чьи тела были опознаны. Она числится “пропавшей без вести”, как вы и сказали.

— Это я знал без вас, — раздражённо ответил Кэл.

— Знали, — согласился Доббс. — Дальше — благотворительные организации. Их в апреле двенадцатого года было несколько: Американский Красный Крест, “Фонд помощи выжившим Титаника”, несколько церковных организаций. Они вели записи выживших, которые обращались за помощью — ночлег, одежда, деньги. Я проверил все. Ни одного упоминания о молодой рыжеволосой женщине, называющей себя именем, похожим на настоящее.

— Почему “похожим на настоящее”?

— Потому что если она скрылась намеренно — а я склонен думать именно так, исходя из косвенных признаков, — она не стала бы называть свою фамилию. Она взяла бы другое. Скорее всего, сохранила имя “Роза”, потому что к нему привыкла реагировать, но изменила фамилию.

Кэл смотрел на него.

— Значит, вы искали “Розу” с другой фамилией?

— Именно. Это сложнее, но не невозможно. Я опросил сотрудников иммиграционного контроля, работавших на пирсе в тот день. Из двенадцати человек шестеро что-то помнят — в общих чертах. Двое из шести упоминают молодую женщину, которая проходила контроль отдельно от семьи, одна — рыжеволосая, коротко остриженная на тот момент.

Кэл чуть приподнял голову.

— И?

— Она назвала имя “Роза Доусон” — по крайней мере, так записано в журнале. Я нашёл запись. Женщина, примерно двадцати лет, одна, без вещей, без документов. Получила временный сертификат выжившей и компенсацию — стандартные пятьдесят долларов для пассажиров третьего класса.

— Роза Доусон, — интересно…очень интересно, — сказал Кэл медленно,