Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

вопросом в разговоре такого рода.— На Бауэри. — Адель подошла к портрету, чуть поправила раму. — Галерея Абрамовича, кажется, — да, точно, я запомнила, потому что смешное название для художественной галереи, согласись. Но старик, говорят, с настоящим вкусом — берёт только то, во что верит.— Интересно, — сказала Руфь — светски, рассеянно, уже разворачиваясь к двери.— Сара говорит, что девушка очень скромная — из простых, без образования формального, но рука у неё такая, что мастистые художники завидовали бы. Сара видела её работы — говорит, некоторые буквально останавливают. — Адель немного понизила голос, как понижают, передавая интересные сведения. — Говорит, она сама пережила что-то тяжёлое — потеряла кого-то близкого. Это чувствуется в её работах. Особенно в портретах. Там всегда есть что-то... как будто она рисует людей, зная, что они могут исчезнуть.Руфь уже держала дверную ручку.— Как её зовут? — спросила она.— Точно не вспомню …— сказала Адель беззаботно, уже отворачиваясь. — Не запомнила фамилию. А имя, кажется Роза. Можешь спросить у Абрамовича, если интересно.Руфь открыла дверь. Потом остановилась.— Адель, — сказала она. — Можно я ещё раз посмотрю на портрет?Адель удивилась, но кивнула.Руфь вернулась в гостиную. Подошла к портрету — близко, так, как смотрят на картину, когда хотят разглядеть детали, а не общее впечатление. Лицо Адели, лицо Реджинальда, лицо Флоренс с хитрой улыбкой, Чарльз с серьёзными глазами. Потом опустила взгляд ниже — к нижнему правому углу. Там, мелко, но разборчиво, было написано: Р. Д. 1914. Две буквы и год.Руфь смотрела на них несколько секунд. Потом подняла взгляд на портрет снова. Что-то в линии щеки Флоренс — в том, как художник передал детскую живость этого лица, — что-то в самом качестве взгляда, которым нарисованные люди смотрели со стены, задело в ней. Не мысль — ещё не мысль. Просто ощущение. Как когда слышишь мелодию, которую знал когда-то, и не можешь вспомнить откуда, но она уже звучит внутри и не даёт покоя. Р. Д.— Хорошая работа, — сказала она ровно, отступая. — Настоящий талант.— Не правда ли? — согласилась Адель.Руфь попрощалась и вышла.На улице был октябрьский день — серый, с ветром, с первыми опавшими листьями на тротуаре. Руфь шла к экипажу и думала — ни о чём конкретном, просто что-то вертелось, не давая остановиться. Р. Д. Девушка,по имени Роза, потерявшая кого-то… Рисует людей так, будто знает, что они могут исчезнуть…Это были ничего не значащие совпадения. Имя “Роза” в Нью-Йорке было не редкостью. Инициалы “Р. Д.” — тем более. Молодых женщин, потерявших кого-то в тот год, было много — катастрофа “Титаника” унесла больше тысячи человек. Руфь села в экипаж, сказала адрес и посмотрела в окно на уходящую улицу.Сердце билось чуть быстрее обычного.Она не понимала почему. Она не позволяла себе понимать почему — это было бы слишком, это было бы надеждой, а надежда такого рода была слишком дорогостоящей вещью, чтобы позволять ей возникать без основания. Но когда экипаж повернул на Пятьдесят вторую, она спросила себя — совсем тихо, почти неслышно — только у самой себя: Р. Д. — Роза Доусон? И тут же одёрнула себя. Это глупо. Это случайность. Совпадение. Ничего больше. Не могла же в самом деле её Роза взять себе фамилию этого нищего выскочки, какой так бесцеремонно вторгся в её жизнь и разрушил её отношения с Кэлом. Пожалуй это было бы слишком.На следующее утро она проснулась в половине восьмого. Лежала и смотрела в потолок. В доме было тихо — Кэл уже ушёл по делам, Харрисон где-то двигался в нижних комнатах. Через окно была видна часть серого октябрьского неба.Мысль про галерею Абрамовича, на Бауэри— не давала ей покоя. Руфь встала. Оделась — тщательно, в хорошее серо-синее платье и тёмное пальто. Причесалась. Посмотрела на себя в зеркало. Она сказала сама себе — и это было правдой — что едет просто посмотреть галерею. Потому что любит живопись. Потому что в последнее время редко выходила куда-то кроме визитов. Потому что Роза в своё время любила ходить в галереи, и это будет просто... данью памяти. Способом побыть с ней — мысленно, хоть как-то. Именно так она это и назовёт, если кто-то спросит.Она спустилась вниз, сказала Харрисону, что едет по делам, взяла экипаж и назвала адрес. Бауэри-стрит встретила её запахом — острым, живым, совсем не похожим на запах Пятьдесят восьмой. Галерея нашлась без труда — вывеска была небольшой, деревянной, с крупными буквами: “Галерея Абрамовича. Живопись и графика”. Руфь вошла внутрь.Колокольчик над дверью тихо звякнул. В небольшом зале пахло льняным маслом и старым деревом. Стены были увешаны работами — разными, на первый взгляд без системы: пейзажи соседствовали с портретами, городские сцены — с натюрмортами. За прилавком появился пожилой человек в очках — сутулый, с седой бородой и внимательными глазами, которые смотрели из-под очков с той смесью профессионального интереса и простого человеческого любопытства, которая бывает у людей, проведших всю жизнь среди посетителей самого разного рода.— Доброе утро, — сказал он. — Чем могу помочь?— Доброе утро, — ответила Руфь. — Я просто хочу посмотреть галерею.— Конечно, — сказал Абрамович. — Смотреть — это и есть главное.Руфь прошлась по залу. Останавливалась, смотрела. Несколько работ привлекли её внимание — живые, неспокойные, с тем качеством присутствия, которое она уже заметила в портрете Стюартов. Городские сцены — рынок, улица, строительные рабочие над городом. Маленькая девочка в красном с монетой в руке. Она остановилась надолго у этой последней.Что-то в ней было такое, что не давало отойти сразу. Девочка была нарисована так, что сразу понималось: художник её любит. Не в сентиментальном смысле — а в том смысле, в каком любят всё настоящее: с вниманием, с уважением, с желанием сохранить именно таким, какое есть.— Это хорошая работа, — сказала Руфь, обращаясь в пространство, не ожидая ответа.— Одна из лучших в этом сезоне, — сказал Абрамович, подходя. — Молодая художница. Работает здесь второй год — нет, уже третий, если считать.— Молодая? — Руфь повернулась к нему.— Двадцати с небольшим. — Абрамович снял очки, протёр стекло. — Вы знаете, у неё особый взгляд на рисунки. Умеет останавливать то, мимо чего большинство людей проходят мимо. Это редкость.— Как её зовут?— Роза Доусон, — сказал Абрамович. Просто, без интонации. Руфь стояла неподвижно. Колокольчик над дверью снова звякнул — вошли двое, молодые, явно не за покупкой,