Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

просто посмотреть. Абрамович повернулся к ним. Руфь смотрела на работу. На маленькую подпись в нижнем углу: Р. Д. 1914.Роза Доусон. Роза... Доусон.Сердце в груди вдруг ударило так сильно, что она положила руку на край рамы — совсем легко, только чтобы что-то держать. Потом убрала руку. Выпрямилась. Это ничего ещё не значило. Совсем. Это могла быть любая Роза с любой фамилией. Доусон — обычная американская фамилия. Это было совпадение. Просто совпадение.Но её руки в перчатках похолодели, и в голове стучало одно: Роза. Доусон. Художница. Двадцати с небольшим лет.— Скажите, — обратилась она к Абрамовичу, когда он вернулся, — а эта художница... она сейчас работает с вами?— Время от времени приходит, — сказал Абрамович. — Приносит работы. Иногда помогает в галерее.— У неё рыжие волосы? — спросила Руфь. Голос вышел ровнее, чем она ожидала. Абрамович посмотрел на неё с лёгким удивлением.— Да, — сказал он. — Рыжие. А вы её знаете?Пауза — очень короткая, почти незаметная.— Нет, — сказала Руфь. — Просто мне описывали её работы. Упоминали внешность. — Она улыбнулась — легко, светски. — Я, пожалуй, возьму вот эту маленькую работу — с видом улицы. Сколько она стоит?Она уходила из галереи с небольшим свёртком под мышкой и с тем особым ощущением в груди — тяжёлым и острым одновременно, — которое бывает, когда что-то важное стоит прямо перед тобой, и ты его уже почти видишь, и не знаешь ещё — радоваться этому или бояться. На улице она остановилась и медленно, глубоко вдохнула холодный октябрьский воздух. Роза Доусон. Рыжие волосы. Двадцати с небольшим лет, Художница.Руфь смотрела на серое небо над Бауэри-стрит — на облака, на шум улицы, на обычный октябрьский Нью-Йорк, который шёл мимо и ничего не знал.Потом взяла экипаж и поехала домой. Всю дорогу думала, держа свёрток на коленях, — с той особой, выстраданной осторожностью человека, который уже обжигался на надежде, — о том, что делать с тем, что она, возможно, только что узнала!?

Глава 17. Город, который не замечает тебя

Нью-Йорк, ноябрь 1914 года.

Пароход “Эспань” входил в гавань Нью-Йорка ранним утром, когда небо над горизонтом только начинало светлеть — сначала тёмно-синее, потом серое, потом с той первой, едва заметной розоватостью, которая обещает рассвет, но ещё не торопится его выполнять. Джек стоял у борта с того момента, как вышел из трюма в четыре утра — не потому что не мог спать, хотя и это тоже, а потому что хотел видеть. Хотел увидеть город именно так — первым взглядом, без подготовки, без промежуточных картин. Он плыл на этом пароходе двенадцать дней из Сан-Хуана, провёл их в третьем классе среди эмигрантов — польских, итальянских, еврейских семей с узлами и чемоданами, с детьми и стариками, с теми лицами, которые умеют быть одновременно испуганными и полными надежды. Статуя Свободы появилась первой. Он видел её раньше — на открытках, на газетных иллюстрациях. Но открытка — это не то же самое, что стоять у холодного борта и видеть, как из утреннего тумана медленно вырастает этот зелёный силуэт — огромный, спокойный, с поднятым факелом, который в серых предрассветных сумерках выглядел не триумфальным, а просто — надёжным. Как маяк, который горит не потому что красиво, а потому что нужно. С какой-то грустью вспомнил добродушного друга итальянца Фабрицио с каким в апреле, 1912 года выиграли в покер, те билеты на “Титаник", как оба мечтали увидеть статую Свободы, стоя на корме корабля… Рядом с Джеком у борта стояли другие — семьи. Кто-то крестился. Кто-то плакал — тихо, без слов. Пожилой поляк рядом с ним снял шапку и держал в руках, глядя на статую с таким выражением, которое Джек не мог бы нарисовать — не потому что не умел, а потому что некоторые выражения слишком сложны для одного листа бумаги. Потом появился Манхэттен. И вот это было то, к чему Джек не был готов. Он видел города. Чикаго, Бостон, Лондон мельком, когда "Титаник” стоял в Саутгемптоне. Он думал, что знает, что такое большой город. Но Нью-Йорк образца 1914 года был чем-то другим — чем-то, что ещё не успело стать привычным даже для самих нью-йоркцев, потому что всё росло слишком быстро, менялось слишком быстро, тянулось вверх с той жадностью, которая бывает у вещей, понявших, что вверх — это единственное незанятое направление. Небоскрёбы. Он видел их сначала как тёмные прямоугольные силуэты на светлеющем небе — плотные, неровные, как зубья гигантской пилы. Потом, по мере того как пароход входил глубже в гавань и разворачивался, они начали приобретать детали: окна, карнизы, надстройки на крышах, тонкие иглы радиоантенн. Флэтайрон-билдинг — треугольный, острый, нелепый и одновременно прекрасный. Башня Зингера с её фонарём. Небоскрёб “Вулворт”, законченный всего два года назад и бывший тогда самым высоким зданием в мире — семьсот девяносто два фута, пятьдесят семь этажей, с готическими украшениями, которые выглядели на такой высоте абсурдом, но наверное это и привлекало внимание. Джек смотрел на всё это и чувствовал то, что чувствует человек, когда понимает, что мир намного больше, чем казалось ещё вчера. Что-то похожее на то, что бывает, когда стоишь у подножия очень высокой горы: ты ощущаешь себя пигмеем в сравнении с ней, и это не унизительно, а просто — правдиво. И в эту самую минуту, глядя на город, который тянулся во все стороны дальше, чем хватало взгляда, он впервые по-настоящему понял масштаб задачи, которую поставил себе. Здесь жило больше пяти миллионов человек( он прочитал об этом в газете, пока плыли, там была статья, что население Нью-Йорка стремительно растёт из-за большого наплыва мигрантов из Европы). Пять миллионов — это был абсурдный, почти непредставимый масштаб для человека, выросшего в небольшом висконсинском городке. Пять миллионов людей, идущих в тысячах направлений одновременно, в городе, где кварталы сменяют кварталы на мили и мили в любую сторону. Найти в этом одного конкретного человека — молодую женщину, которая, если выжила, скорее всего скрылась намеренно и не хотела быть найденной никем из прошлой жизни… Это было смешно. Если смотреть трезво — просто смешно.

— Dio mio, — сказал кто-то рядом — итальянец, молодой, с узлом на плече, который он держал так, будто в узле было всё самое важное в мире. — Это что, всё один город?

— Это Манхэттен, — сказал Джек машинально. — Один остров.