Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

class="p1">— Один остров, — повторил итальянец. И замолчал. Джек тоже молчал. Смотрел на небоскрёбы и думал о том, что Роза сейчас — если она вообще здесь, если она вообще жива — была где-то в этой массе зданий, улиц, кварталов, дворов, комнат. Одна из пяти миллионов. Маленькая точка в огромной, равнодушной карте. И у него не было ничего. Ни адреса, ни представления о том, где она могла осесть, ни денег, ни связей. Он стоял у борта, смотрел на город, и впервые с того момента, как принял решение ехать — твёрдо, на острове, глядя на горизонт, — усомнился в этом решении. Не в том смысле, что пожалел. А в том смысле, что понял его настоящую цену. Но альтернативы не было. Потому что он дал себе слово — не ей, себе, — что убедится. Просто убедится, что она жива и что у неё всё хорошо. И если у неё всё хорошо без него — что ж он уйдёт тихо и займётся тем, что умел лучше всего: рисовать, бродить, жить тем, что под рукой. Пароход причалил в девять утра. Иммиграционный контроль занял больше часа. У него не было с собой никаких документов — совсем. Паспорт, если он когда-то и был, ушёл на дно вместе с “Титаником” Американское гражданство у него было по рождению — он родился в Висконсине, это была неоспоримая правда, — но доказать это здесь и сейчас он не мог ничем, кроме собственного слова. Офицер за столом был немолодым, с усами и видом человека, который слышал достаточно историй, чтобы не удивляться новым.

— Имя?

— Джек Доусон.

— Гражданство?

— Американское. По рождению. Висконсин.

— Документы?

— Утрачены при кораблекрушении. — Джек говорил ровно, без лишних слов. — Я был на “Титанике” в апреле двенадцатого года. Выжил, но документы потеряны.

Офицер поднял голову.

— Вы утверждаете, что были на “Титанике”?

— Да, сэр.

— И где вы были всё это время? Всех выживших привезла “Карпатия", всех кто не выжил после собрала похоронная команда.

— После крушения я оказался дальше чем все остальные пассажиры, подводные течения отнесли меня в сторону от того места, я уже не надеялся выжить, когда меня совершенно случайно подобрало грузовое судно. Я был тяжело болен и несколько недель провёл без памяти. Позже меня высадили на одном из островов Вест-Индии. У меня не было при себе ни денег, ни документов.

— И где вы были всё это время?

— Работал где придётся: в порту, на складах, на рыболовных судах. Пытался накопить денег на дорогу домой. Никто не знал, кто я такой, а доказать свою личность без документов я не мог. Джеку задавали ещё ряд вопросов, пытались поймать его на лжи задавая вопросы о корабле какие могли знать только пассажиры “Титаника". Он отвечал прямо и бесхитростно, давая точные ответы. В конце концов ему выдали временный документ с датой и печатью — бумага, мало значившая для серьёзных дел, но достаточная, чтобы пройти и иметь хоть что-то на руках. Он вышел на улицу. Нью-Йорк ударил в него сразу всем — звуком, запахом, движением. Грохот трамваев и экипажей, крики разносчиков, гудки пароходов в порту. Запах выхлопа от автомобилей, которых здесь было уже много. Запах еды с уличных тележек — хот-доги, крендели, жареные каштаны. Запах реки, угля, людей. Он стоял на тротуаре с небольшим узлом и смотрел на всё это. У него в кармане было девять долларов с мелочью. Это всё что осталось от его накоплений, пока он добрался сюда. Нужно было найти для начала недорогое жильё. Он начал расспрашивать у первого же лотошника — пожилого итальянца с тележкой, торговавшего каштанами прямо у пирсовых ворот.

— Где можно здесь снять дешёвую комнату? — спросил Джек. — Без всяких формальностей, без рекомендаций.

Лотошник оглядел его с той быстротой оценки, которая бывает у людей, проживших долгую жизнь в бедных кварталах.

— Нижний Ист-Сайд, — сказал он. — Туда идёшь — на север по Бродвею, потом на восток, вниз к реке. Там всегда сдают. Дёшево. Много народа, но дёшево. Спросишь на месте — там объявления везде висят.

— Далеко идти?

— Пешком — час с хвостиком. Трамваем— минут двадцать, пять центов— проезд.

Джек решил не бить ноги, сел в трамвай, заплатил пять центов и всю дорогу крутил головой глядя в окно на мелькающие дома и улицы. Нижний Ист-Сайд встретил его так, как такие места встречают всегда — без церемоний. Шумно, тесно, пёстро. Узкие улицы между высокими кирпичными тенементами, верёвки с бельём между окнами, запах еды и дыма, голоса на десятке языков. Люди здесь двигались быстро, никто ни на кого не смотрел. Объявлений о сдаче жилья было много — написанные от руки, прибитые к дверным косякам, к столбам, к стенам. Джек читал их на ходу. Первое жильё, куда он постучал, оказалось занятым — сдавалась комната на двоих, а он хотел один. Второе — хозяйка, пожилая еврейка, смотрела на него с таким подозрением, что он ушёл сам, не дожидаясь отказа. На третьей попытке — дом на Орчард-стрит, пять этажей, красный кирпич, лестница, пахнущая капустой и керосином — открыла дверь женщина лет сорока пяти, полная, в переднике, с тем лицом, которое бывает у людей, перевидавших на своём веку столько постояльцев, что ни один уже не вызывает ни особого интереса, ни особой настороженности.

— Комната? — спросила она, оглядывая его.

— Да. Один. Без семьи.

— Два доллара, пятьдесят центов в неделю, — сказала она. — Холодная вода в коридоре, горячей нет. Туалет во дворе. Шуметь после десяти — штраф. Гостей не водить. Оплата сразу за неделю вперёд. Два доллара, пятьдесят центов в неделю — в 1914 году было стандартной ценой для одиночной комнаты в тенементе без особых удобств. Дешевле были только ночлежки — там можно было найти кровать за пятнадцать-двадцать центов в сутки, но это означало спать в комнате с десятком незнакомых людей, без замка на двери и без какой-либо возможности хранить вещи. Для человека, у которого были рисунки, которые нужно было беречь, такой вариант не годился. Он отдал деньги и получил ключ. Комната была на четвёртом этаже — небольшая, с кроватью, колченогим стулом и столом, с окном, выходившим во двор-колодец. Штукатурка в трещинах, пол скрипел в двух местах. Из-за стены слышался шум работы швейной машинки—