Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

было не забывать. Она жила своей жизнью без него, думая, что он мёртв. Строила эту жизнь сама, с нуля, в чужом городе, из ничего — он видел следы этого пути, пусть и издалека: мастерская, рисунки, галерея. Абрамович сказал — она совсем одна. Значит, не вышла замуж, не нашла богатого покровителя. Сделала сама. Она жила. Записка была написана и отдана ей. Теперь — только ждать ответа. Дни шли своим чередом. Понедельник — стройка в Мидтауне. Олаф рассказывал очередную историю про Гётеборг, которую Джек слушал вполуха и понимал через слово. Мёрфи ругался на кого-то из итальянцев за криво положенный слой раствора. Кофе в термосе к обеду был холодным. Снег шёл и таял. Вторник был таким же — только без снега. Олаф рассказывал другую историю — или ту же, Джек не был уверен. В среду вечером он несмотря на усталость зашёл в галерею Абрамовича, чтобы узнать не оставила ли Роза для него записки? К его радости она ответила. Это был сложенный вчетверо листок, без конверта и без имени снаружи. Он не стал читать его сразу, бережно спрятал во внутренний карман. Домой вернулся в начале восьмого. Ноги гудели, спина ныла от холодного ветра на лесах. Поднялся по скрипучей лестнице на четвёртый этаж, вошёл в свою дверь и прислонился к ней спиной стоя так с минуту, слушая звуки дома — швейную машинку за стеной, детский голос с нижнего этажа, чей-то кашель из конца коридора. Потом вошёл в комнату. Зажёг лампу. Сел на стул у стола — там, где стоял портрет Розы, прислонённый к стене. Положил записку перед собой. Смотрел на неё с минуту. Потом развернул. Почерк был её — маленький, чёткий, с лёгким наклоном вправо. Он узнал его сразу, хотя видел всего несколько раз за те несколько дней на “Титанике”. В записке был текст следующего содержания:

“Мне сложно поверить в то, что ту записку написал человек, чью смерть я видела своими глазами. Я не знаю, кто вы и каковы ваши настоящие намерения. Я знала Джека Доусона — он умер в апреле, одна тысяча девятьсот двенадцатого года. Я отпустила его руку. Я держала её очень долго, и когда я её отпустила, он ушёл под воду, и я видела как его тело скрылось в глубине океана. Господин Абрамович подробно описал тебя…ты действительно похож внешне на него и всё же я не могу в это поверить. Если ты тот, за кого себя выдаёшь — докажи. Не словами. Мне нужны факты, которые знали только мы двое. Такие, который нельзя узнать из газет, от свидетелей, из чужих рассказов. Я буду ждать ответа через Абрамовича. Р.” Никакого “дорогой”. Никакого “рада слышать”. Никакого всплеска — ни радости, ни ужаса. Просто ровный, осторожный почерк человека, который научился не доверять тому, чего не может проверить. Джек перечитал письмо ещё раз. Потом отложил на стол и откинулся на спинку стула. С одной стороны она права. Конечно, права. Кто угодно мог написать записку и подписаться именем Джека Доусона. Кто угодно мог зайти в галерею, увидеть её работы, узнать её имя и сочинить историю. Она была умной женщиной, и два с половиной года самостоятельной жизни в этом городе не сделали её более доверчивой. Что могли знать только они с ней вдвоём? Вещи о которых нельзя было узнать из газет. Он думал. Газеты писали много — о крушении, о списках погибших и спасённых, о шлюпках, о поведении офицеров. Выжившие давали показания комиссиям, рассказывали в интервью. Многое стало известным. Но не всё. Он думал о тех часах в воде. О том, как держался за край двери. О том, что говорил ей — он помнил обрывки, но не точно, слова путались, мешаясь с холодом и полу обморочным состоянием. Она тоже это помнила — и могла сказать, что он говорил. Это не годилось. Рисунок. Он рисовал её — на диване в каюте, обнажённую, с ожерельем на шее. Но это знали двое — и значит, Роза тоже знала и могла рассказать кому-то. Слишком ненадёжно. Он думал дальше. Карточная игра в трюме третьего класса. Танцы. Его смех над чем-то, что она сказала. Её лицо, когда она первый раз вышла из своего первоклассного мира и спустилась в каюты 3 класса. Потом — кормовая палуба, когда корабль уже тонул. Они стояли у поручня, вода поднималась. Он что-то говорил ей — что именно? Он помнил не слова, а ощущение: что нужно, чтобы она жила. Что это важнее всего остального. И потом — вода. Он помнил, как сказал ей взобраться на дверь. Как помогал. Как сам остался в воде. Как холод поднимался медленно, вытесняя всё остальное. Как в какой-то момент перестал чувствовать ноги, потом руки. Как держал её руку и понимал, что это последнее, что он держит. И одну вещь — маленькую, незначительную, которую он не мог объяснить, но помнил очень отчётливо. Потому что она была смешной. Почти нелепой. Он улыбнулся — едва заметно, коротко. Взял карандаш. Писал он недолго — меньше, чем предыдущую записку. Потому что на этот раз не нужно было выбирать слова. Нужно было просто написать то, что знал.

“Роза. Ты просила рассказать о том,что знали только мы с тобой? Помнишь, как мы спустились в трюм к ребятам из третьего класса? Был музыкант — с аккордеоном. Ты танцевала. Потом кто-то налил тебе стакан чего-то, что называлось пивом, но пахло, по твоим словам, как дёготь. Ты выпила до дна — потому что не хотела показаться снобом, как ты потом объяснила. И потом сказала мне тихо, что в жизни не пила ничего хуже, но что это было лучшее пиво, которое ты пробовала. Потому что ты пила его стоя, а не сидя. Это помнишь только ты и я. Но я хочу сказать ещё кое-что, чего не написал в первой записке. Не потому что скрывал — просто не нашёл сразу слов. Я не знаю, что ты пережила за эти два с половиной года. Я вижу только то, что вижу в галерее — и этого достаточно, чтобы понять: ты сделала то, о чём я просил. Ты не сдалась. Ты выжила. И ты стала собой —по-настоящему. Я вернулся ничего не требовать от тебя. Я просто хотел знать, что ты жива, что у тебя всё хорошо. И я это узнал. Если ты