Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

— А почему вы спрашиваете?

— Я ищу одного человека, — сказал Джек. — Молодую женщину, рыжеволосую. Мы были знакомы два с половиной года назад. Я думал, что она погибла — оказалось, нет. Я ищу её. — Он достал рисунок. — Вот её портрет — я рисовал по памяти. Посмотрите, пожалуйста.

Абрамович взял рисунок. Долго смотрел. Лицо у старика было закрытым, ничего не выражало. Но что-то в том, как он держал рисунок, как смотрел — изменилось.

— Хороший портрет, — сказал он наконец. — Вы рисуете?

— Да.

— Это видно. — Абрамович вернул рисунок. Ещё помолчал. — Молодой человек, незадолго до вас приходил другой. Тоже спрашивал о художнице. Невзрачный такой человек, в хорошем пальто — явно нанятый кем-то, это сразу чувствуется. Он не показывал портретов — просто спрашивал, не знаю ли я молодую рыжеволосую художницу, которая могла работать под именем Роза. Я сказал, что понятия не имею.

Джек смотрел на него.

— Почему?

— Потому что человек с такими глазами ничего хорошего не ищет. — Абрамович надел очки. — А вы — другое дело. У вас её портрет, нарисованный с любовью. Это трудно подделать. — Пауза. — Её зовут Роза Доусон.

Джек стоял неподвижно.

Доусон.

Его фамилия. Она взяла его фамилию.

— Она здесь? — спросил он. Голос он держал под контролем, потому что понимал: нельзя торопиться. Нельзя напугать.

— Не сейчас. Приходит не каждый день. — Абрамович смотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, принимающих решение. — У неё была непростая жизнь, молодой человек. Свою нынешнюю жизнь она сделала сама, своими руками, из ничего. Если вы пришли с добрыми намерениями — хорошо. Если нет — я скажу вам это прямо.

— С добрыми, — сказал Джек. — Мне нужно только убедиться, что она жива и что у неё всё хорошо. Если у неё всё хорошо — я уйду. Не буду мешать.

Абрамович долго смотрел на него.

— Оставьте записку, — сказал он наконец. — Я передам.

Глава 18. Записка

Джек сидел в закусочной напротив галереи и писал записку уже четвёртый раз. Закусочная была маленькой — четыре столика, стойка, кассир с равнодушным лицом человека, видевшего за день сотни таких, как Джек. Пахло кофе и жареным луком. За окном шёл мелкий декабрьский снег — не тот красивый, пушистый, который Джек помнил по Висконсину, а нью-йоркский: сырой, почти дождь, тающий на лету, оставляющий на брусчатке грязную кашу. Первые три варианта он скомкал и убрал в карман. Первый был слишком длинным — половина листа, в котором он пытался объяснить всё сразу: как выжил, где был, что чувствовал, почему искал. Перечитал и понял — это неправильно. Слишком много для записки, и при этом — слишком мало для того, чтобы сказать главное. Второй вариант был коротким: просто имя и просьба встретиться. Слишком мало — она не поверит. Решит, что кто-то другой, что ошибка, что чья-то злая шутка. Третий вариант был где-то посередине, но он перечитал его и понял, что в нём было что-то неправильное по тону — слишком уверенное, как будто он ждал от неё чего-то конкретного. А он не ждал. Он не имел права ждать. Четвёртый вариант он писал медленно, думая над каждым словом.

“Роза! Я не знаю, как начать это письмо. Может быть, просто с правды: я жив. Я не знаю сам, как это возможно — честно говоря, до конца не понимаю. Но я жив. Я приехал в Нью-Йорк, как и планировал, когда-то, а теперь чтобы найти тебя.

Я понимаю, что это может казаться невозможным. Что ты, может быть, не захочешь этого знать. Что два с половиной года — это долго, и у тебя своя жизнь, и я не имею права в неё входить. Я не прошу ничего. Только знать, что ты жива и у тебя всё хорошо. Если ты захочешь написать мне — только, если захочешь — оставь записку через Абрамовича. Я на днях зайду к нему ещё раз. Джек.”

Он перечитал. Потом добавил одну строчку внизу:

“P.S. Я видел твои работы в галерее. Ты научилась останавливать свет. Я рад”.

Сложил лист. Написал снаружи: “Розе Доусон. Лично”. Допил кофе — тот успел успел уже остыть, пока он писал. Оставил монету на столе и вышел.

Снег за время, пока он сидел, стал гуще. Мокрый, холодный, он лип к рукавам куртки и таял, оставляя тёмные пятна на ткани. Джек прошёл обратно к галерее, вошёл. Абрамович был за прилавком — читал что-то, подняв книгу близко к глазам.

— Вот записка, — сказал Джек. — Можете передать ей?

Абрамович взял сложенный листок. Посмотрел на надпись снаружи. Потом на Джека — долго, с тем особым взглядом, который умеет видеть за словами.

— Передам, — сказал он. — Когда придёт.

— Спасибо. — Джек помолчал секунду. — И ещё. Тот человек, который приходил до меня. Невзрачный, в хорошем пальто. Если придёт снова — вы по-прежнему не знаете никакой Розы.

Абрамович смотрел на него без удивления.

— Я и не знал, — сказал он просто. Потом добавил: — Молодой человек, я не знаю, кто вы для неё. Но она одна здесь, в этом городе. Совсем одна. Это я знаю точно. И если вы пришли с добром — это хорошо. Если нет — я буду об этом очень сожалеть.

— С добром, — сказал Джек. — Обещаю.

Он вышел. На улице был декабрьский вечер — ранние сумерки, фонари уже зажглись, мимо шли люди с поднятыми воротниками, каждый в своём направлении, никто никуда не смотрел. Он постоял минуту на тротуаре, потом пошёл — не домой, а просто вперёд, потому что нужно было двигаться. Он думал. Она взяла его фамилию. Роза Доусон. Это было что-то — не маленькое, не случайное. Люди не берут просто так фамилию человека, которого потеряли. Не берут, если это ничего не значило. Значит, значило. Значит, она помнила. Значит, то, что было между ними те несколько дней на тонущем корабле — то, в чём он сам иногда сомневался, было ли настоящим или только казалось настоящим от ужаса и близости смерти. По крайней мере, для неё. Но. Два с половиной года. Он напоминал себе об этом снова — потому что важно