Око Индры - Рафаэль Миргалиевич Тимошев

– Я не мастак говорить, – начал он, когда все успокоились. – Мы поздравляем, Михаил Михайлович! И, зная ваши пристрастия ко всякой всячине…

– Миша! – сконфузилась Валерия. – Ну, что это такое! Михаил Михайлович занимается Востоком…

– Вот я и говорю, Лерочка – зная ваши пристрастия к этому самому Востоку, разрешите от имени всех присутствующих, так сказать, «лазурных дельфинцев», одну вам вещицу преподнести, значит… Скажу сразу – я бы ее ни за что не достал, если бы не два человека… Уважаемый Александр Борисович, – он кивнул в сторону Тарцева, – и мой местный друг, великолепный спортсмен, Иван! С ним, кстати, пришлось по местной традиции, как говорится, распить бутылочку вина… За встречу, так сказать…

– Ну, ты посмотри на него! – под общий смех всплеснула руками Дикая. – Я-то думала, он делом занимается, а муженек с дружками встречу обмывает!

Михаил улыбнулся:

– Ты думаешь, это просто делать на ходу и без штопора? Я даже ранение получил – ножичком раскупоривал…

– Прямо герой! Может, тебе и звезду вручить? – осадила мужа Валерия, вновь вызвав смех за столом.

– Ладно тебе… Так вот, дорогой Михаил Михайлович, – продолжил Дикой, – разрешите вручить вам наш общий подарок – книжку из библиотеки эмира… Бухарского, так сказать… Поздравляем, Михаил Михайлович!

Под дружные аплодисменты Дикой развернул обертку.

– Коран! 1800 год! – подскочил Фральцев. – Это же коллекция Ибрагима! Как он решился?

– Нет ничего невозможного! – загадочно улыбнулся Тарцев.

– Мы кое-что объяснили ему… – подмигнул имениннику Дикой. – То есть для кого это предназначается. Старик, между прочим, передавал поздравления…

– Ну, спасибо! Вот уж действительно угодили! – Антиквар засиял.

– За Михаила Михайловича! – весело прокричал Тарцев.

Со всех сторон к Фральцеву потянулись бокалы:

– За вас! За вас! С днем рождения!

Вскоре за столом стало по-домашнему уютно. Все шутили, непринужденно и весело болтали, то и дело произносили тосты в честь милого улыбающегося именинника. А когда на крохотной сцене грянул оркестр, дружно высыпали в зал и, образовав круг, с удовольствием отдались беспечному танцу. Девочки втащили именинника в центр, он не противился, смешно задвигал короткими ножками, вызвав у всех неописуемый восторг, ребятня захлопала в ладоши и, не удержавшись, радостно запрыгала вокруг неутомимого «дяди Миши»…

Зеленины в общей атмосфере веселья забылись, почувствовали себя помолодевшими и счастливо кружили и кружили в компании людей, еще недавно незнакомых, но вдруг оказавшихся милыми и близкими, что даже красавица Александра Тарцева стала казаться Елене Владимировне не такой уж плохой женщиной…

Это радостное чувство не покидало ее до самого появления Сальникова…

Атлет появился к концу вечера, когда разгоряченные танцами гости вновь расселись за столом. Он был явно нетрезв. Оглядевшись, небрежно прошел ко все еще свободному стулу рядом со Светланой, склонившись над ним, налил в рюмку водки и вскинул ее над головой.

– За присутствующих! – пьяно прокричал он. Но пить не стал; опустил рюмку и, потеряв равновесие, плюхнулся на стул, расплескивая налитое на платье девушки.

За столом воцарилась тишина. Ее нарушил удивленный голос Марии Ивановны:

– Вы пьяны?

Юноша исподлобья высмотрел пенсионерку и передернул бицепсами.

– Как вас… не знаю… – заплетающимся языком выдавил он. – Да, пьян… А что?

На сцене вновь заиграли. Сальников угрюмо повел глазами по лицам притихших гостей, и взгляд его остановился на Александре Тарцевой. Поднялся и, шатаясь, прошел к ней.

– Саша… Приглашаю…

Даже в тусклом свете ресторана было заметно, как густая краска стыда покрыла красивое лицо женщины. Рука Сальникова потянулась к ее запястью. Она вскочила.

– Хам! – срывающимся голосом вскрикнула Александра и брезгливо, словно от чего-то нечистого, одернула руку. И, вдруг вскочив, стремглав выбежала из террасы.

Тарцева словно подбросило – загремел опрокинутый стул, с налитыми кровью глазами он бросился к обидчику, но перед ним выросла фигура Зеленина.

– Пустите! Пустите, говорю! – свирепо повторял Тарцев, стараясь освободиться.

– Успокойтесь, Александр Борисович! Не стоит портить вечер…

Напротив Сальникова уже стоял Михаил Дикой. Но больше всех удивил Михаил Михайлович. Из мягкого, обходительного антиквара он вдруг превратился в жесткого и решительного человека – подскочив, оттолкнул атлета и, глядя на него снизу вверх, прошипел:

– Ты что позволяешь себе! Хочешь неприятностей?

Не ожидавший такой реакции Константин, казалось, даже протрезвел. Он ошарашенно уставился на Фральцева, открыл рот, чтобы что-то сказать, но, словно загипнотизированный, замер. Фральцев приблизился вплотную:

– Пошел вон!

В ту же секунду в кармане Сальникова пискнул телефон – пришло сообщение. Он словно очнулся, сделал шаг назад и насмешливо дыхнул ему в лицо:

– Ой, ой, ой! Какие мы нервные…

Достал мобильник, поднес к глазам и, прочитав эсэмэску, усмехнулся:

– Всем адью! У меня, простите… встреча…

Шатаясь, Сальников поплелся к выходу.

Светлана тихо, мелко подергивая плечами, склонилась над тарелкой – она плакала.

Вечер был испорчен.

Из записок Питера Грина

«13 августа 1858 г. Индия. Бомбей. Наконец, я снова взялся за перо, вспоминая с содроганием драматические, а вернее – трагические события…

28 июля мы выступили из ужасного лагеря. Теперь лейтенант Деликтон путешествовал со своим командиром – капитаном Гелихардом. Со мной же находился растерзанный тигром стрелок, которого разместили так, чтобы он мог продолжать путь лежа. Бинт на груди парня пропитался кровью, он тихо стонал и все время просил пить. То ли от вида его страданий, то ли оттого, что джунгли с каждым шагом становились все гуще и все больше усилий требовалось на их преодоление – словно сама природа не желала нашего продвижения, – от всего этого переход в тот день показался особенно изнурительным…

Уже засыпая, я вдруг понял, что профессор не случайно любовался вчера скалой, похожей на тигра. Это был ориентир. От камня мы неожиданно резко свернули с реки и двинулись вглубь джунглей – туда, куда смотрел воображаемый зверь…

29 июля. Ночь на этот раз провели в кругу костров и с усиленным караулом. Утром лагерь разбудил профессор Хардман, который еще с вечера был так возбужден, что все уже понимали: еще один переход – и мы будем у цели. Профессор, начав с меня, лично оббежал палатки офицеров, поднял капрала и, не дожидаясь команды майора, распорядился будить лагерь. Все это явно не понравилось Кроувлю. Из палатки он вышел мрачнее тучи, зло взглянул на беснующегося профессора, однако отданных им распоряжений отменять не стал…

Отряд выступил часа через два. Возбуждение Хардмана передалось всем, даже слонам, которые тряслись в тот день живее обычного. Никто в отряде толком не знал, что, собственно, странный профессор ищет в индийских дебрях, и на этот счет ходили самые невероятные слухи. О них мне время от времени сообщал Деликтон, неизменно спрашивая при этом, соответствуют