АльтерНатива - Квинтус Номен

в своих непростых забавах. Во время последнего разговора с мальчишкой тот сказал, что Макар Савельевич может за довольно скромную сумму «подправить» винтовку, ставшую причиной внезапного проигрыша на стрелковом соревновании с поручиком из Московского гарнизона, и мастер винтовку, как он сказал, исправил: во время проверки работы Василий Михайлович метко поразил все мишени с расстояния и в сто саженей, и в триста. Но это было лишь началом, которое, по большому счету, к мальчишке и его затеям отношения не имело. Но вот когда заготовки для выделки «особых пуль», предоставление мастером, довели до форм, рассчитанных по номограммам, мальчишкой описанным (и эти расчеты тоже выполнил Григорий Сабинин), первая же пристрелка показала, что с такими пулями точность стрельбы повышается чуть ли не втрое. То есть на стенде из закрепленной винтовки отклонения при стрельбе обычным патроном достигали семь, а то и восьми дюймов, а вот патроны с «новыми» пулями отклонений более пары дюймов уже и разу не дали. И это — только если в патроне пулю поменять, а если еще и порох, как мальчишка рекомендовал, поменять…

Впрочем, Василий Михайлович не собирался слепо доверять мальчишке даже в том случае, если одно из предложенных им «усовершенствований» сработало, и сначала он все же обратился к специалистам из военного ведомства. И капитан Харитонов, отвечающий за «совершенствование стрелковых боеприпасов», заключение выдал однозначное:

— Вам, Василий Михайлович, кто-то, — он указал рукой за тетрадку, в которую господин Салтыков переписал Федькины «рекомендации», — пытается подсунуть очевидную чушь. Не совсем, конечно, чушь, но вот пороха этот господин вам рекомендует совершенно неверные. Я совершенно уверен в одном: считать сей господин умеет изрядно, но вот в порохах он вообще ничего не понимает.

— А с чего у вас такое мнение?

— Да вы и сами заметить можете: он же предлагает вам смешать порох пистолетный и винтовочный…

— Верно, предлагает.

— И он думает, совершенно, кстати, ошибочно, что смесь будет гореть быстрее винтовочного пороха и медленнее пистолетного. Но на самом-то деле пистолетный сгорит с прежней скоростью, а винтовочный просто догореть не успеет до того, как пуля ствол покинет, так что пользы от него вообще ни малейшей не станет. И пуля не дальше полетит, а куда как ближе: пороха-то нужного в патроне меньше будет. Однако, должен заметить, ход мысли этого господина виден, и вот сама мысль мне глупой не кажется: вам бы с химиками со Шлиссельбурга поговорить на предмет изготовления пороха, который помедленнее пистолетного горит, но газа образует сколько и винтовочный третий номер. А если подумать… тут, пожалуй, и химики не потребны будут, а если винтовочный этот крупинками меньших размеров изготовить…

— В Шлиссельбург, говорите?

— По крайней мере Шлиссельбургский завод порох по частным заказам изготавливать берется. Дорого, конечно, за таковой просят, но ежели вам только для опытов, или для соревнований…

— Ну что же, спасибо вам за совет хороший.

— Не за что, Василий Михайлович, уж если полезными советами мериться, то я вам еще и должен остался: мастер, которого вы мне посоветовали, столь хорошо пистолет мне очинил, что он теперь получше нового стреляет, я на той неделе им две бутылки шампанского выиграл. Кстати, одна еще осталась, не желаете ли вечером к дегустации присоединиться? Сегодня и ротмистр Сокольский на вечере будет…

Господин Салтыков ко мне приехал с кучей вопросов, на которые я, честно говоря, просто не знал, как ответить. Но он мне предложил очень заинтересовавшую меня сделку: он выделяет деньги, договаривается с Макаром Савельевичем о том, что тот мне разрешит в его мастерской в свободное время (в мое свободное время) что угодно делать, все нужные «комплектующие» обеспечит. И выходило, что я просто на ровном месте практически рук не прилагая могу получить денег больше, чем будет нужно на приобретение зимней одежды для училища.

На самом деле, после того, как я предложение его тщательно обдумал, получалось, что руки-то мне прилагать придется очень серьезно, но руками не в металле ковыряться, а в бумаге: там требовалось просто кучу чертежей подготовить. Но чертежи — это дело такое, я уже прекрасно знал, что никаких ГОСТов, отступление от которых преследуется по закону, не существует и вольности в изготовлении таких бумажек допускались весьма серьезные. Но для меня главным стало то, что «результат работы» мне нужно будет ему только показать, а готовое изделие я могу потом просто себе забрать — а это в корне ситуацию для меня переворачивало. Потому что раньше-то я просто не успел свой «дерринджер» переделать, а теперь появлялась возможность обзавестись машинкой куда как более полезной. То есть стволы-то новые я изготовить успел, и теперь мой пистолетик стрелял коническими свинцовыми пульками так, что с трех шагов эта пулька пробивала дюймовую сосновую доску… изрядно подгнившую доску забора, но я решил, что мне такого маловато будет. Так что я предложение Василия Михайловича принял, причем принял, прекрасно понимая, что если я обещанного не сделаю, то на моей дальнейшей учебе можно будет ставить крест. И не только на учебе, тогда вообще дальнейшее мое существование будет поставлено под сомнение. Не в том смысле, что он меня, скажем, пристрелит, а в том, что потом я просто на то, чтобы хотя бы есть досыта, нигде и никогда заработать не смогу. А еще понимая, что один я просто все необходимое сделать физически не смогу, даже все нужные расчеты провести не то что не сумею, а просто не успею. Но если прибегнуть «к помощи зала»…

Что мне в училище очень понравилось (хотя и изрядно удивило), так это то, что почти все преподаватели там были солидными мужчинами с учеными степенями. Не старыми, а солидными в смысле знаний: там, если я не путаю, самым молодым был господин возрастом лет так двадцати двух-двадцати четырех, но уже получившим степень магистра математических наук. И, как мне кажется, Зинаида Павловна была не только единственной в училище женщиной-преподавателем, но и единственной, у кого ученой степени не было — а почти все «физики», «математики» и «химики» там минимум кандидатские степени уже заработали. И даже преподаватель закона божьего был мало что дипломированным богословом, кандидатом Московской Духовной академии, но еще и протоиреем, то есть отнюдь не сельским попиком. Из всей этой толпы преподавателей разве что «рисовальщики» выделялись: они как раз никаких ученых степеней не имели, но рисованию все обучались аж в Италии и в Германии. Не «или», а «и» — то есть педколлектив был очень высокого уровня. И они — я как раз «ученых» имею в виду —