АльтерНатива - Квинтус Номен

Однако такому пониманию при нынешней системе обучения и взяться было неоткуда: я посмотрел выданный мне учебник и обнаружил, что тут дети должны были именно слова выучивать наизусть, со всеми их склонениями и спряжениями, а вот речь как таковую тут вообще не учили.

Не должны были учить, согласно тому, что в учебнике было написано, и всем ученикам еще повезло, что Зинаида Павловна — а именно она тут и немецкий преподавала, и французский — эту программу очень даже имела в виду. То есть канона все же придерживалась, и урок начался с того, что несколько вызванных ею к доске парней героически «переводили» на немецкий отдельные слова, произносимые ей по-русски, но после этого она все же стала рассказывать, как эти слова можно в своей речи использовать. Сначала сама составляла короткие предложения с этими словами, а потом требовала и от учеников то же проделывать. И когда те делали самые даже тупые ошибки, она не смеялась (а я-то едва от смеха удерживался), а спокойно их поправляла, произнося то же самое на правильном немецком и, что мне в ее способе обучения понравилось, объясняла, что ученик сделал не так и почему. А ошибки были, в общем-то, объяснимыми: почему-то все старались русские предложения «побуквенно перевести» и в результате выходила, естественно, ахинея.

Я, конечно, еще месяц назад немецкий знал на уровне «Хенде хох» и «Гитлер капут», еще выражение «Дранг нах Остен» знал, и даже часто его употреблял… очень частично. Но когда Василий Михайлович сунул мне в руки ученический билет, я у него выпросил его гимназические учебники по немецкому и французскому и словарики в конце этих учебников большей частью изучил. Конечно, за две недели много выучить не вышло, но я уже хотя бы представлял структуру языка и по паре сотен слов выучил. Да, для разговоров этого было недостаточно, но меня хотя бы импортная речь пугать перестала.

И я даже был морально готов попробовать ответить на вопросы Зинаиды Павловны, но она меня первого августа ни о чем спрашивать не стала, а попросила остаться после занятий:

— Федор Андреевич, я бы хотела с вами отдельно поговорить, чтобы понять, насколько у вас языки запущены и подумать, как вас можно побыстрее до уровня третьего класса подтянуть. Я думаю, я уверена, что у вас это больших трудностей не вызовет, но чтобы вы догнали одноклассников быстро, мне нужно понимать, где у вас в изучении языков пробелы…

Где-где, да везде, я ни немецкий, ни французский вообще никогда не учил (ну, если не считать двух последних недель перед училищем), но вот в том, что я одноклассников быстро догоню, уже не сомневался: было достаточно послушать, как они язык выучить успели, чтобы понять: догнать их получится даже особых стараний не прилагая. А если мне Зинаида Павловна всерьез помочь хочет…

А вот то, что она меня по имени-отчеству назвала, поначалу сильно удивило, но уже к концу дня я понял, что училка меня из общей массы так не выделяла: в училище все преподаватели обращались к ученикам по имени-отчеству, и только если им требовалось какой-то втык сделать, по фамилии. Но это демонстративная вежливость не означала, что учителя учеников своих считают хотя бы примерно равными себе: за день, то есть за шесть уроков, взыскания получило семь человек, причем некоторые были наложены я вообще не понял за что. И я сам чуть восьмым в этом списке не стал, однако учитель (словесности, Павел Петрович), внимательно на меня посмотрев, вдруг «вспомнил»:

— А… вы же, Тепляков, у нас первый день всего… — и взыскание на меня не наложил.

После пятого урока мы отправились в столовую обедать: да, учеников еще и обедами тут кормили. Первый и второй класс обедали после четвертого, третий и четвертый — после пятого, а пятый и шестой классы получали пищевое подкрепление после шестого урока, так что мы серой толпой, но стройными рядами и под руководством учителя прошествовали в местную столовую. Серой — потому что форма была серого цвета, точно такой же — по цвету — какой была форма в СССР: у нас на даче видел школьный костюм моего деда. Почти неношеный: дед рассказывал, что когда он в десятом учился, на уроке химии он успешно вылил на себя стакан с щелочью, и прежний костюм стал для носки непригодным. Но тогда школьная форма копейки стоила, так что ему просто новую купили, а после того, как дед школу окончил, форму «сослали на дачу» — где она и деда пережила, и больше полусотни сезонов работы в этой форме на огороде. Качественную форму делали, на пиджаке даже подкладка из какого-то искусственного шелка не посеклась… Ну а здесь форма тоже была качественной, только ткань была другая: не похожая на сукно, а диагональ. И гимнастерка тоже была диагоналевой, только не из шерсти, как брюки и пиджак, а из хлопка. И да, пиджак тут именовался «тужуркой», а еще в комплект одежды должен был входить мундир (черный, парадный), но как раз в Первом реальном училище мундир из списка «обязательной одежды» был исключен. А я еще до начала учебы узнал, почему в этом училище форма отличалась цветом от синей, гимназической: оказывается, цвет формы поменяли в пятом году после того, как в одном из училищ собрались «революционеры», среди которых больше половины как раз гимназистами были — и в казенные училища теперь гимназистов просто не пускали. А чтобы было проще отличать козлищ от агнцев, поменяли цвет формы: покрой-то был совершенно одинаковым, «уставным». А в частных училищах форму вообще черной сделали, но по слухам в Первом казенном директор тогда был головастый и сообразил, что недорогая черная диагональ очень быстро вылиняет и одежда сама по себе в серую превратится…

Еще, как я выяснил, учащиеся-«реалисты» от гимназистов отличались тем, что им дозволялось хотя бы дома (и на улице возле дома) использовать «цивильную» одежду, а гимназисты даже дома должны были в школьной форме ходить: инспектора могли «зайти в гости» и если обнаруживал «неуставную форму одежды», за такое и отчислить из гимназии могли. Собственно, по этой причине в реальном училище больше половины учащихся были из весьма обеспеченных и дворянских семей…

В моем классе народ подобрался… разношерстный: был один парень вообще из баронов, дворян два десятка подобралось, остальные почти все — дети инженеров разных или врачей. «Из мастеровых» кроме меня только один парень нашелся, у него отец был мастером на Трехгорке, а вот детей купеческих в классе не было. Что же до возраста…