Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

поверх очков. — Только имейте в виду, это не самолет для пассажиров. Там холодно, шумно и сесть не на что. Одно кресло в грузовом отсеке для сопровождающего.

— Кто командир?

— Сейчас узнаю.

Он снял трубку и говорил минуты две. Потом положил.

— Вас возьмут, — сказал Дьюи. — Оформим вас сопровождающим груза. Стойка тринадцать, выход через ворота, борт номер сорок семь. Бегом, они выруливают в ноль ноль пять.

Часы над его столом показывали одиннадцать сорок.

«Кертисс C-46» оказался горбатым двухмоторным грузовиком тридцатых годов, окрашенным в серый цвет, с облезшими номерами на киле. Внутри гулкий железный отсек, ящики в четыре ряда, притянутые сетками и одно кресло у переборки, привинченное к полу, с ремнем поперек.

Второй пилот показал, куда сесть, дал брезентовую куртку и наушники и вернулся вперед к своему месту.

Мы взлетели в двенадцать ноль восемь.

Дальше одиннадцать часов кромешного ада.

Обшивка не держала ни шума, ни холода. Два поршневых двигателя по две тысячи лошадиных сил, работающих в трех футах за железом, дают такой звук, что через час перестаешь слышать отдельные ноты и чувствуешь только давление на барабанные перепонки. Наушники помогали мало.

Температура в отсеке к третьему часу упала так, что изо рта пошел пар. Я застегнул брезентовую куртку поверх своей и поднял воротник.

Ящики поскрипывали в сетках на каждой болтанке.

Я открыл папку и попробовал писать отчет по Ван Дорну.

Написал полторы страницы. Потом обнаружил, что во второй абзац дважды переписал одну и ту же фразу про марку смеси.

Убрал папку.

Термос Крампа стоял на полу между ботинок. Я налил кофе, подержал крышку в руках, пока не согрелись пальцы и выпил.

Через сорок минут налил снова. Крышка была теплая.

Часы у меня на руке шли по тихоокеанскому времени. Я перевел их на восточное сразу после взлета, чтобы видеть время в точке прибытия, а не в вылета.

Три часа сорок минут.

Половина пятого.

В Уичито мы сели в начале шестого по восточному. Дозаправка заняла пятьдесят минут.

Я вышел на бетон, походил вдоль крыла, посмотрел, как шланг тянут от бензовоза. Небо на востоке уже серело.

Спросил у второго пилота, где телефон.

Автомат стоял в углу диспетчерского домика. Я набрал домашний номер и высыпал мелочь.

— Николь.

— Дозвонилась до него в час двадцать, — сказала она без предисловий. — Голос испуганный, но живой. Инструкции твои передала слово в слово, он повторил за мной. Обещал позвонить во второй участок.

— Позвонил?

— Да. Я перезванивала в два ночи, он сказал, что патрульная машина проехала мимо дома и постояла минут десять.

— Дальше?

— Дальше я звонила в четыре. — Молчание. — Он не ответил.

Я смотрел на стену диспетчерского домика, на приколотую сводку погоды.

— Гудки шли?

— Да, было ровно восемнадцать, я считала.

— А что Дэйв?

— Разбудила в час сорок. Не спросил ничего, сказал только «сколько человек и на сколько дней». Я ответила, что один и на три-четыре. Он сказал, что вопрос решен, и велел передать, у его двоюродного брата дом в Фоллс-Черч, сам брат в отъезде до мая, ключи у Дэйва.

— Хорошо.

— Итан, — сказала Николь. — Ты где?

— В Уичито.

— Это где?

— Канзас, — сказал я. — Дозаправка. Буду в Балтиморе около одиннадцати.

Монеты кончились, телефонистка попросила доложить. Я доложил.

— Николь. Позвони ему еще раз в шесть.

— Я звоню каждый час, — ответила она.

Мы взлетели из Уичито в шесть десять.

Второй отрезок оказался хуже первого. Пошла отчаянная болтанка, ящики в сетках стали ездить по полу. Один раз крепление лязгнуло так, что я встал и проверил натяжку.

Рассвело.

В маленьком иллюминаторе у переборки, круглом, дюймов восемь я видел поля Канзаса и Миссури, разлинованные квадратами, в утреннем свете, с длинными тенями от лесополос. Внизу проплыла река, потом городок с водонапорной башней, потом снова поля.

Я допил термос в семь двадцать.

В Луисвилле мы сели в двадцать минут девятого. Дозаправка сорок минут.

Телефон нашелся в грузовом терминале.

— Не отвечает, — сказала Николь. — Ни в шесть, ни в семь, ни в восемь. Гудки идут.

— А полиция?

— Звонила во второй участок в семь. Дежурный сказал, что ночная смена сдала дежурство и никаких происшествий по этому адресу не зафиксировано.

Мимо провезли тележку с ящиками, и я не расслышал следующую фразу.

— Повтори.

— Я говорю, Дэйв заедет к дому сам, — сказала Николь. — Он предложил, я согласилась. Сказал, что проедет мимо в девять по дороге на службу, посмотрит и позвонит мне.

— Пусть не выходит из машины.

— Я ему это сказала. Он ответил, что не первый год замужем.

Мы взлетели из Луисвилла в девять ноль пять.

Последний отрезок на час двадцать минут.

Я сидел, привалившись затылком к холодному железу переборки и смотрел, как в круглом иллюминаторе проходят Аппалачи. Темные, поросшие лесом, еще без листвы, с полосами тумана в долинах.

Часы показывали девять сорок. В десять двадцать под крылом пошел Мэриленд.

Мы сели в Балтиморе в одиннадцать ноль восемь.

Дэйв ждал у ворот грузового терминала, стоя рядом со своим «Плимутом», не синим, а зеленым, в пиджаке и с ослабленным галстуком.

— Ну и видок у тебя, — сказал он вместо приветствия, забирая лабораторный ящик. — Ты в чем летел, в холодильнике?

— Почти. Что у дома?

Он захлопнул багажник и посмотрел на меня.

— Плохо, Итан.

— Говори.

— Проехал в девять пятнадцать. — Дэйв сел за руль и завел мотор. — Машина его на подъездной дорожке, «Олдсмобиль» шестьдесят девятого, стоит носом к улице. Дверь дома приоткрыта. Не распахнута, приоткрыта дюймов на шесть, так и стоит.

— Ты не заходил?

— Нет конечно, ты же велел. Проехал дважды с интервалом в двадцать минут. Второй раз дверь была в том же положении.

— Машины?

— Вот что интересно, — сказал Дэйв, выруливая на шоссе. — Никаких машин. Ни синего «Плимута», ни коричневого фургона. Улица пустая, как в воскресенье.

Мы ехали сорок минут.

Дом Гейла, куда он переехал после ареста Холта, стоял в тихом квартале в, кирпичный, с крыльцом в три ступени и с живой изгородью вдоль дорожки. Через улицу такие же дома, у одного из них на газоне стояла разбрызгивалка.

«Олдсмобиль» действительно стоял на дорожке, носом к улице.

Дверь дома была