Майор. Назад в СССР. Книга 18. Часть 3 - Максим Гаусс

действовать скрытно и избирательно. Сразу вспоминается та ситуация, с раненым Горбачевым в закрытом госпитале… Он ведь ничего не сделал, он просто наблюдал, как изменяются исторические события… Дал им произойти и мне показал.

Как бы там ни было, решение мной уже принято. Дальше, Советский Союз уж как-нибудь удержится в колее и сам. Люди есть, кротов активно ищут, экономика укрепляется, армия тоже, а главный геополитический соперник в лице Америки сам увяз во внутренних проблемах.

Поразительно! Столько значимых изменений уже произошло в этом мире, причем, по большей части, из-за моего участия, а ведь любое, даже маленькое вмешательство в ход истории — это как снежный ком! Как там его называют? Эффект бабочки?

Все последующие события принимают иной оборот, нарастают, появляются изменения… Из-за моего участия, история СССР давно уже пошла по другой колее. Особенно с учетом того, скольких врагов, внешних и внутренних, остановили я, моя группа и другие люди.

Я себя героем по-прежнему не считаю, но я уверена, что семья придерживается совсем другого мнения.

Впрочем, ни Лена, ни мать не видели моих наград. Я давно уже выпросил у генерал-майора Хорева разрешение не надевать все свои ордена и медали, ссылаясь на то, что не хочу к себе лишнего внимания со стороны агентов противника. Тот этой просьбы до конца не понял, но добро всё-таки дал. А я все эти шкатулки с наградами, отдал Димке Самарину, так сказать, на длительное хранение. Это было удобно, ведь мы земляки и я доверял ему как себе.

Но как ни крути, а я все же был вынужден сообщить Лене, откуда у меня столько шрамов, наград… Особенно после того, как часть наград случайно увидел ее отец, Михаил Михайлович Лось. Он-то, как ветеран, знал их ценность и понимал, за какие заслуги их вручают. Да и тот случай, когда я вытащил его из плена в Пакистане, а затем он сам помогал мне в Сирии спасти дочь и мою супругу. Она, кстати, тоже отчасти понимала, что меня привлекают к таким заданиям, где риск не вернуться — запредельный!

И именно поэтому, когда я озвучил ей свое решение накануне торжественной церемонии, она облегченно вздохнула, улыбнулась и осторожно обняла. Слова здесь были лишними. Она была рада, что это наконец-то закончится!

— Ты уверен? — после долгой паузы, наконец-то, спросил генерал, вернув меня к реальности.

В его голосе я уловил целый букет эмоций. Разумеется, он не хотел терять такого сотрудника как я, но также знал и понимал, что я принял это решение не на эмоциях здесь и сейчас. Я много думал об этом, взвешивал все за и против, и сейчас ответ был окончательным. Удержать меня силой не получится, добровольно — попробовать можно. Но вряд ли я на что-либо соглашусь. — Ты понимаешь, что если уйдешь сейчас, это перечеркнет все, чего ты добился в «Спектре» и вообще, в разведке? Это не просто увольнение с военной службы! Это изменит всю твою жизнь. Готов ли ты к таким изменениям?

— Да, товарищ генерал-майор, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал ровно, без дрожи. — Я отдал службе всего несколько лет, но такое ощущение, будто я всю жизнь здесь! И понимаю, что лучшего момента не будет!

Хорев вздохнул, опустив голову. Кивнул пару раз.

Он смотрел на рапорт, который лежал перед ним, и я видел, как его пальцы сжимают шариковую ручку. Затем он поднял голову и посмотрел на меня с уважением. В его глазах я видел не только согласие, но и гордость за меня.

— Хорошо, — сказал он. — Я подпишу рапорт! Если это твое решение, я не могу тебя удерживать. Ты сделал для страны больше, чем любой другой офицер в моем подчинении. Ты заслужил право уйти по собственному желанию.

Я почувствовал облегчение, но там было и что-то еще. Что-то, чего я пока не понял. Странное чувство — я уходил из армии, которая была моей жизнью на протяжении более четверти века, если считать и выслугу прошлых лет. Я знал, что буду скучать по своим ребятам, по ощущению цели, по чувству, что я делаю что-то важное. Моя жизнь больше не принадлежала армии. Она принадлежала моей семье.

— Чем ты планируешь заняться теперь? — спросил Хорев, и в его голосе послышалось искреннее любопытство. — У тебя есть какие-то планы на будущее?

— Сначала я хочу отдохнуть, — ответил я, чувствуя, как улыбка появляется на моем лице. — Я хочу построить дом на Кубани, в тихом и красивом месте. Побыть в спокойствии. У меня есть достаточно средств, чтобы начать новую жизнь. Я хочу, чтобы моя семья жила в своем доме, чтобы у нас был сад, чтобы дети могли бегать и играть на свежем воздухе. Я хочу, чтобы моя жена была счастлива, а не вздрагивала каждый раз, когда раздавался телефонный звонок или приходил почтальон.

Хорев снова кивнул, и я увидел в его глазах одобрение.

— Ну а что касается работы… Генерал-майор Бехтерев, вы его помните, как-то говорил, что не против взять меня гражданским инструктором в военное училище. Сам повоевал, теперь можно и других учить.

— Хороший план, Максим! Ты заслужил это!

Процесс увольнения занял около месяца.

В конце восьмидесятых годов, увольнение из рядов Вооруженных Сил СССР было довольно долгой бюрократической процедурой, но Хорев сделал все, чтобы максимально ее ускорить. Официально, уйти по собственному желанию было нельзя, но существовали способы обойти этот момент, с минимальными последствиями и по хорошей статье, если вдруг, по какой-то причине я решу возобновить службу. Эту лазейку мне тоже помог оставить командир.

Я подписал все документы, сдал форму, получил свое удостоверение офицера, со штампом.

Когда я вышел из штаба в последний раз, я чувствовал себя немного странно — как будто я потерял частичку себя. Но я также чувствовал неописуемую свободу, которую не испытывал еще никогда. Теперь я был свободен. Свободен от приказов, от ответственности, от постоянного напряжения. И это было прекрасное чувство.

Вся оперативная группа «Спектра» ждали меня у выхода. Здесь были все. Все те, с кем я топтал землю на Ближнем Востоке, в Азии и на Кубе. А еще был майор Игнатьев, человек, который оказал существенное влияние на мою службу. Если бы не он, не было бы группы «Зет», не было бы этого состава…

Они смотрели на меня с улыбками, но я видел грусть в их глазах. Они знали, что я ухожу, и черт возьми, это было трудно для всех нас. Я подошел к ним, и мы