Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Нойман медленно поднял бровь. Единственный жест, выдавший его колоссальное потрясение. Ганс Айдингер был элитой. Мастер рукопашного боя, ветеран, человек с фантастической реакцией. Как его мог убить какой-то советский щенок?

— Хотите сказать, что его убили не на ваших глазах? — эхом отозвался полковник. — Где же вы были в этот момент, Фогель? Почему не защищали своего командира?

— Я физически не мог, герр полковник. Из-за ранения я провалялся в отключке почти сутки, — кадык Фогеля нервно дернулся.

Он нагло лгал, отчаянно спасая собственную шкуру. Скажи он сейчас правду о том, как, истекая кровью, трусливо уползал в лес, бросив своего командира умирать, лишь бы уйти от прицела девчонки — и Нойман пустил бы ему пулю в лоб прямо здесь, в кабинете. За оставление командира в бою полагался немедленный расстрел.

— Когда я пришел в себя и сполз на дно оврага, гауптман был уже мертв, — продолжил обер-егерь, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Там вся грязь была изрыта, герр полковник. Этот мальчишка дрался с ним насмерть. Врукопашную. Он его задушил.

— Врукопашную, говорите? — ледяным тоном отозвался Нойман. Он неторопливо выдвинул ящик стола. — Интересно. Я лично приказал распустить по гарнизону слух, что Айдингер был задушен.

Фогель оцепенел. Его кадык судорожно дернулся, а к горлу подкатил ком паники. Он приоткрыл рот, лихорадочно пытаясь найти оправдание, но язык словно присох к нёбу. Ловушка захлопнулась.

— У Ганса всегда был при себе особый траншейный нож, — неспешно, убийственно спокойно и размеренно произнес Нойман, не сводя тяжелого, давящего взгляда с подчиненного. — Наградной клинок золингенской стали, с дубовыми листьями на гарде. Личный подарок за кампанию во Франции. Ганс владел им в совершенстве и никогда не промахивался. Но поисковая группа нашла его на дне оврага именно с этим клинком, по самую рукоять всаженным ему в грудь.

Только теперь полковник неторопливо выдвинул ящик стола, достал оттуда тот самый нож и со стуком положил его на столешницу. Он медленно пододвинул клинок к Фогелю, внимательно следя за его реакцией.

В кабинете повисла мертвая тишина. Сердце Фогеля ухнуло куда-то в желудок, а кишки скрутило от ужаса. По спине потек ледяной пот. Подловил. Полковник его подловил!

Выдержав паузу, Нойман забрал нож обратно. Он начал задумчиво вертеть его в руках, скользя пальцами по холодной стали.

— Вы не осматривали тело, Фогель, — припечатал Нойман. — Вы не спускались в овраг.

Обер-егерь побледнел как полотно. Если он сейчас не найдет оправдание, его прямо отсюда выведут во двор и пустят пулю в затылок.

— Я… виноват, герр полковник! — хрипло выдохнул он, лихорадочно соображая, как выкрутиться. — Я солгал про осмотр тела! Я не спускался туда. Когда я очнулся, была кромешная тьма. Я потерял слишком много крови, нога… Боль была невыносима, я едва мог ползти. Спускаться вслепую в овраг было чистым самоубийством… я не знал, где этот русский и девчонка-снайпер… она была всё ещё там, держала склон на прицеле. До того как отключиться, я слышал крики и возню, поэтому и решил, что это была рукопашная… Я просто уходил. Уползал через лес, чтобы выжить и доложить вам!

Фогель замер, боясь лишний раз моргнуть и уже мысленно ожидая приговора.

Нойман смотрел на него с ледяным презрением. Трус, спасавший собственную шкуру. Но расстрелять этого жалкого мерзавца он всегда успеет, а сейчас от него нужна была информация. Полковник пытался понять, как такое вообще могло произойти. Как элитный офицер позволил какому-то сопливому щенку, недобитому русскому бандиту, убить себя собственным клинком? Нойман отчаянно искал хоть какое-то логичное объяснение этой нелепой гибели, и егерь был единственным, кто видел этого сосунка в деле.

Обер-егерь мысленно выдохнул, заметив, как полковник убрал руку от ножа и задумался. Пронесло. Оправдание сработало.

— Опишите мне этого человека. Каждую деталь, — плохо скрывая брезгливость, деловито приказал Нойман, слегка подавшись вперед.

— Белобрысый. Пацан совсем, лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Тощий, но двужильный. Быстрый, зараза. Лесом идет — под ним ни одна ветка не хрустнет, мы его даже не слышали. И по-нашему говорит, герр полковник. Чисто, без акцента. И повадки наши знает.

— Лицо, — перебил Нойман. — Что вы запомнили в его лице?

Фогель сглотнул, с трудом выдерживая тяжелый взгляд полковника.

— Глаза… Страшные у него глаза, герр полковник. Совсем не детские. Я с ним еще на болотах взглядом столкнулся, в прошлую стычку, до того как убили…

Фогель ненадолго замолчал и виновато потупил взгляд. Когда он заговорил снова, то так и не посмел посмотреть на полковника:

— Я даже не знаю, как это объяснить, герр полковник… В них не было ни страха, ни злости. Вообще ничего мальчишеского. Они слишком… взрослые. Тяжелые. Будто взгляд опытного солдата, который убивал сотни раз. Командир тоже это подмечал, его это очень зацепило. Он даже начал рассуждать про «Аненербе», про то, что этот пацан — какая-то идеальная машина для убийства, сверхчеловек… И теперь я его понимаю. У этого русского в глазах абсолютно мертвая пустота. Он смотрит на тебя так, словно ты уже труп.

В сиплом голосе Фогеля прорвалась такая концентрированная боль и ненависть, что воздух в кабинете, казалось, стал плотнее. Нойман ничего не ответил. Он медленно, словно вдруг постарев на десять лет, откинулся на спинку кресла.

— Вы знаете, кем был для меня гауптман Айдингер, Фогель? — спросил полковник почти шепотом.

— Знаю, герр полковник. Он… часто о вас вспоминал.

— Вряд ли он говорил вам всё, — Нойман перевел взгляд на портрет Фридриха. — Я крестил его. Когда он уже был взрослым мужчиной, офицером. Он пришел ко мне и сказал: «Рихард, ты практически вырастил меня. Ты заменил мне отца, когда его не стало. Я хочу узаконить нашу связь перед Богом. Будь моим крестным. Не по мертвой традиции, а по совести». Для меня, старого солдата и человека не слишком религиозного, эти слова значили больше, чем любой приказ фюрера.

Нойман замолчал. Тишина давила на барабанные перепонки.

— А вы знаете, что я обещал его отцу? — голос Ноймана стал глухим, словно пробивался через толщу воды. — Мы воевали вместе еще в Великую войну. Осень шестнадцатого, под Верденом. Генрих Айдингер был моим командиром, я — его заместителем. Когда он умирал, я держал его за руку. Гансу тогда было всего четырнадцать. И Генрих сказал мне: «Рихард, я не прошу тебя быть ему отцом. Просто береги его. Как сына». И я, как офицер с многовековой родословной конечно же не мог ему отказать, я дал тогда ему слово.

Полковник посмотрел на свои руки. Пальцы мелко и едва заметно дрожали. Он