Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

— Я не сдержал слова, Фогель.

Обер-егерь нервно сглотнул, не зная, куда деть взгляд. Эта внезапная откровенность со стороны всегда холодного полковника пугала и вызывала жуткую неловкость. Фогель попытался подобрать слова сочувствия, но они застряли в пересохшем горле.

Нойман медленно поднялся из-за стола. Пружина внутри распрямилась, превратив горечь потери в абсолютный холод.

— Этот Дронов… — медленно произнёс Нойман. — Этот мальчишка со старыми глазами не знает, что он натворил. Он не просто убил офицера Вермахта. Он растоптал мою клятву. И объявил мне личную войну.

Полковник обошел стол.

— Идемте, Фогель. Его уже привезли в часовню при лазарете. Вы сопроводите меня.

Услышав приказ, обер-егерь побледнел. Он тяжело оперся на костыль, с трудом поднимаясь на здоровую ногу.

Путь через внутренний двор к часовне показался Фогелю вечностью. Рядом чеканил шаг адъютант полковника, а сам Нойман шел впереди — прямой, как клинок. В груди Фогеля разворачивался ужас. Он чувствовал спиной чей-то незримый прицел. Предчувствие катастрофы пульсировало в висках громче, чем боль в простреленной ноге.

Часовня встретила их удушливым запахом. Терпкий аромат плавящегося воска смешивался с едкой вонью карболки. На высоком деревянном столе лежал Ганс Айдингер, укрытый сукном со свастикой. Правая сторона его лица, где поработали безжалостные пальцы Дронова, была скрыта под тугой повязкой.

Нойман остановился у изголовья. Он медленно стянул с правой руки перчатку и осторожно коснулся нетронутой щеки убитого.

— Мой мальчик… — тихо произнес полковник, в его голосе прозвучала непривычная, щемящая тоска. — Прости меня, Ганс. Я обещал твоему отцу уберечь тебя. И я подвел вас обоих.

Он на мгновение замолчал, тяжелым взглядом изучая тугую повязку.

— Но я даю тебе новую клятву, — уже тверже прошептал Нойман. — Этот человек заплатит сполна. Все они заплатят…

Полковник выпрямился, неторопливо надел перчатку и резко развернулся. Скорбь исчезла без следа. На Фогеля вновь смотрел холодный, расчетливый офицер.

— Подойдите сюда, Фогель, — стальным тоном приказал Нойман.

Обер-егерь, задыхаясь от накатывающего ужаса, сделал неверный шаг вперед, едва не выронив костыль.

— Смотрите на него, — Нойман схватил Фогеля за ворот кителя и с нечеловеческой силой дернул к столу, заставив нагнуться над телом Ганса. — Смотрите на своего мертвого командира!

— Г-герр полковник… — заикаясь, просипел Фогель, пытаясь отстраниться.

— Вы говорите, что потеряли сознание? — голос Ноймана упал до ледяного шепота. — Вы говорите, что вас ранили? Ранение в ногу не лишает сознания на сутки, Фогель. Вы струсили. Вы упали в грязь, притворились мертвым и скулили от страха, пока этот мальчишка рвал глотку вашему командиру! Вы бросили его! И в том, что он сейчас лежит здесь — ваша прямая вина!

— Нет! Герр полковник, умоляю! — Фогель окончательно сорвался, его глаза забегали в панике, а пот заливал лицо. Цепляясь за жизнь, он выпалил единственное, что могло его спасти: — Я не трус, полковник! Я выжил, чтобы принести вам сведения! Гауптман не успел доложить! У нас есть координаты их базы!

Нойман замер. Хватка на воротнике Фогеля слегка ослабла.

— Говорите немедленно.

— Я уже говорил, мы завербовали бандита! — захлебываясь словами, выложил Фогель. — Он сдал нам отряд Степана Дронова, «Неуловимые мстители». Они базировались в Малиннике! Там стена из зарослей! Понятно, что сейчас они оттуда ушли, не станут же они сидеть и ждать, пока мы нагрянем! Но мы сможем получить новые сведения об их местоположении! В соседнем отряде, у командира Белого, остался этот наш человек. Гауптман повел нас туда, потому что у нас были гарантии! Он знает о передвижениях Дронова и выведет нас на их новый лагерь! Ради этого я полз по болоту, герр полковник! Чтобы передать это вам!

Нойман брезгливо отшвырнул от себя Фогеля. Обер-егерь рухнул на колени, выронив костыль, и тяжело задышал, с надеждой глядя снизу вверх.

— Наш человек в отряде Белого… — Нойман медленно перевел взгляд на адъютанта. Тот уже торопливо строчил в блокноте. — Адъютант! Поднимите последние рапорты покойного гауптмана. Выясните, как организована связь с этим завербованным источником. Мне нужны точные координаты их мест и карты с маршрутами, куда они могли уйти.

— Слушаюсь, герр оберст!

— И еще… Срочная шифрограмма в Берлин. Перебросить в Бобруйск три роты элитных егерей. И свяжитесь со штабом Люфтваффе. Мне нужны две эскадрильи пикирующих бомбардировщиков. Запросите термит и фосфор. Мы выжжем эти леса квадрат за квадратом. Если они прячутся в болотах — мы сожжем и болота.

Полковник опустил взгляд на стоящего на коленях Фогеля.

— Вы молодец, Фогель. Вы передали ценные сведения, — лишенным эмоций голосом произнес Нойман.

Фогель судорожно выдохнул, на его губах появилась жалкая, нервная улыбка облегчения.

— Но как солдат, вы бросили своего командира умирать, — отрезал Нойман, и улыбка на лице обер-егеря вмиг слетела. — Адъютант. Уведите его во двор. Расстрелять за трусость перед лицом врага.

— Нет! Герр полковник! Я принес данные! Пощадите! — истошно закричал Фогель, пытаясь отползти.

В часовню вошли двое часовых и грубо вздернули его за руки.

— Я же вывел вас на них! Нет! Пощадите! — орал Фогель в отчаянии.

Его крики еще какое-то время эхом разносились по коридору, пока тяжелая дверь часовни не закрылась, отрезая звук. Полковник даже не обернулся. Он так и стоял над телом Ганса, глядя на мерцающее пламя свечи. Утонченное лицо аристократа окончательно превратилось в непроницаемую маску. И в этих чертах не осталось ничего, кроме безжалостной готовности мстить и убивать.

Глава 11

Партизанская зона

7 июня 1942 год

Вторые сутки перехода давались нам особенно тяжело. Весь день мы месили черную жижу, с тревогой поглядывая на стариков: те совсем сдали, шли, едва переставляя ноги, и был реальный риск, что отдадут Богу душу прямо здесь, в трясине, так и не дойдя. Каждый мой шаг отдавался в бедре горячо пульсировала, кровь продолжала сочиться из раны. Мне сейчас главное просто дойти, хотя уже и так понятно, что ногу придется латать по-новой.

Позади хрипло дышали мужики. Был черёд Трофима и Николая тащить волокуши, а те совсем отвыкли двигаться, и неудивительно — черт знает сколько времени по погребам отсиживались. Николай то и дело ныл да жаловался, что у него самого нога болит и сил больше нет терпеть. Все норовил бросить волокуши, пытался поменяться с Мартыном или Игнатом. Но Мартын у нас единственный шел с оружием, а Игнат и вовсе вел пленного.

В какой-то момент я обернулся и обдал Николая таким яростным взглядом, что тот сразу осекся, стушевался и торопливо отвел глаза. Да уж, не мужик это вовсе, не солдат