"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Ивановна постояла рядом, но следила не за моим аппетитом. Она проверила, устойчиво ли стоит подсвечник, поправила под ним жестяной кружок и переложила свечные щипцы так, чтобы я не задел их рукавом. Свечу пока не зажигала. В окнах ещё сохранялся серый вечерний свет, хотя дальние углы комнаты уже исчезли.

— Посуду оставьте здесь, — сказала она. — Утром уберу.

Я попробовал мясо. Оно оказалось горячим и настолько своевременным, что на несколько минут все остальные обстоятельства потеряли прежнюю срочность. Смерть в другом столетии, чужое тело, дом, типография и двести десять рублей серебром могли подождать, пока я доем. Желудок впервые за день получил задачу, с которой справлялся без моей помощи. Я опустошил тарелку и вытер её хлебом.

Тело после дороги уже соглашалось только на кровать, но голова продолжала искать перечень действий, после которого день можно было бы хотя бы условно закрыть. В прежней жизни такой перечень находился в телефоне, распределял задачи по срокам и напоминал о них до тех пор, пока я не выполнял дело или не отключал уведомления. Здесь уведомления лежали в перевязанных тесьмой книгах и могли молчать годами.

Прасковья Ивановна унесла горшок на кухню. Вернулась уже в тёмной накидке, с корзиной в руке.

Я поднялся и надел сюртук.

— Хозяйственную дверь вы закроете снаружи?

— Закрою. Второй ключ у вас.

Прасковья Ивановна направилась к выходу во двор. У двери задержалась.

— Переднюю после меня проверьте. И свечу из конторы в спальню не несите, если сначала не погасите ту, что там.

— Двух открытых огней без необходимости не будет.

Прасковья Ивановна кивнула. Сегодня мы впервые пришли к согласию по вопросу, где ни один из нас не представлял интересы кота.

— До завтра, Алексей Николаевич.

— До завтра, Прасковья Ивановна.

Она вышла. Дверь закрылась, ключ повернулся в наружном замке. Через несколько секунд её шаги пересекли двор, скрипнула калитка, затем стало тихо.

Я не спешил уходить от двери. Проверил ручку, внутреннюю задвижку и свой ключ. Всё держалось. После этого прошёл через жилой коридор в переднюю. Верхний замок закрылся сразу. Нижний сначала отверг ключ, потом принял его, но поворачиваться не пожелал. Я прижал дверь плечом и повторил попытку. Замок издал тяжёлый щелчок.

Я прошёл в контору, затем в наборную. Проверил дверь бумажного склада, рабочий вход и окно, возле которого Прасковья Ивановна днём вытирала пыль. Верхний замок склада был закрыт. Нижний я не трогал. Способность учиться на чужом предупреждении не выглядела выдающимся достижением, но за первый день следовало ценить и её.

Кота нигде не было. Он либо вышел через лаз под сараем, либо находился в темноте и считал, что моё вечернее обходное движение не заслуживает внимания. Обе возможности меня устраивали. Я вернулся в контору.

Дом после ухода Прасковьи не стал беззвучным. Дерево потрескивало, где-то в стене шуршало, во дворе изредка постукивала доска. С улицы доносились скрипы колёс позднего экипажа, голоса прохожих и лай собаки. Каждый звук имел обычную причину, хотя я пока не знал, где именно эта причина находилась.

Настороженность в незнакомом доме была полезна. Воображение — значительно меньше. Оно уже предлагало второго владельца ключей, забытого родственника, ночного заказчика и мышь, способную вынести приходную книгу по частям. Я оставил версии без развития и зажёг свечу.

Огниво потребовало нескольких попыток. Первая искра исчезла, вторая зацепила трут, но погасла, пока я подносил его к фитилю. На третьей свече удалось объяснить, что от неё требуется. Пламя поднялось, задрожало и осветило лишь стол и ближайшую часть комнаты.

В прежней жизни свет включался сразу и заполнял помещение до тех пор, пока не перегорала лампа или не приходил счёт. Здесь его приходилось добывать вручную, охранять от сквозняка и время от времени обслуживать щипцами. Даже темнота требовала постоянного участия владельца. Я поставил подсвечник на стол Михаила.

Деловые книги, доставленные Лапшиным, стояли возле шкафа. Личные бумаги лежали отдельно. За несколько часов они успели превратиться из имущества покойного в мои единственные источники сведений. Люди, способные дать объяснения, либо умерли, либо знали только свою часть. Бумаги хотя бы не удивлялись вопросам.

Я начал с конторских книг. Первая оказалась приходной, вторая расходной. На корешках стояли годы, на страницах — имена, суммы, краткие назначения платежей. Почерк Михаила Андреевича был ровнее почерка Алексея, но читать при одной свече всё равно приходилось медленно. Цифры я разбирал быстрее слов. Они были единственной частью столетия, не требовавшей перевода. Доходы. Расходы. Бумага. Краска. Починка. Жалованье.

Отдельные суммы ничего не объясняли без сравнения их с другими, но порядок их написания уже становился виден. Типография при Михаиле Андреевича действительно работала. Деньги приходили от заказчиков и почти сразу тратились на материалы, людей и дом. Иногда между этими событиями оставался остаток. Иногда — на странице книги была только аккуратно проведённая черта. Я перевернул несколько страниц и закрыл книгу.

Полный разбор занял бы не один вечер. Сейчас мне требовалось установить срочное: кому должны заплатить завтра, какой заказ просрочен и ждёт ли утром у двери человек с правом забрать часть имущества. Лапшин утверждал, что заказы исполнены, а работники рассчитаны или отпущены. Его словам я доверял больше, чем своему умению за один вечер понять бухгалтерию 1841 года. Значит, немедленной производственной катастрофы в книгах не было.

Я отложил их в сторону. Следующая папка содержала счета и расписки. Часть относилась к прошлому году, часть — к нынешнему. Некоторые листы были погашены пометками Михаила, другие просто лежали один за другим. Я прочёл несколько верхних строк, но ничего, что требовало бы немедленно бежать по ночному городу с мешком серебра, не нашёл. Это не означало, что долгов не существовало. Это означало только, что они не лежали сверху с удобной надписью.

В прежней жизни проблема тоже редко называла себя правильно. Обычно она приходила под именем «небольшая задержка», «временный кассовый разрыв» или «партнёр, с которым надо отдельно поговорить». Бумаги Михаила держались старомоднее, но принцип сохраняли. Я