"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Именно личные бумаги могли объяснить, зачем Михаил вызвал племянника из Америки. Письмо в карете говорило о болезни, встрече и делах, которые следовало привести в порядок. Дом и типография уже были переданы по завещанию. Если Михаил имел в виду только имущество, Лапшин справился бы с объяснением без всякой тайны.

Следовательно, оставалось нечто, чего душеприказчик не знал. Или нечто, что существовало только в надежде Михаила успеть поговорить лично. Я разложил письма по размеру, не вскрывая их. Одни находились в конвертах, другие были сложены и перевязаны лентами. Встречались деловые записки, приглашения, короткие ответы. Часть адресовали Михаилу Андреевичу, несколько — просто Михаилу Ветрову. Некоторые подписи я не мог разобрать.

На дне стопки лежала связка старых писем, перехваченная выцветшей лентой. Я видел её у Лапшина. Тогда она отличалась от остальных бумаг лишь возрастом и тем, что душеприказчик отдельно подчеркнул: частную переписку он не читал. На связке не было записки Михаила, распоряжения или имени человека, которому её следовало передать. Только лента. Я положил связку перед собой и не сразу коснулся узла. Деловые книги перешли ко мне вместе с предприятием. Бумаги на дом — вместе с домом. Право читать чужую переписку выглядело менее ясным. Наследство давало доступ к ящику, но не обязательно право на каждую мысль, которую умерший сохранил внутри.

В прежней жизни после смерти человека родственники получали телефон, компьютер и пароли, записанные в блокноте. За несколькими значками открывались разговоры, фотографии и письма, которые покойный никогда не собирался показывать наследникам. Здесь пароль заменяла лента. Она не могла запретить чтение и потому целиком полагалась на характер человека за столом. С моим характером она была знакома меньше часа.

Если внутри находилась обычная личная переписка, любопытство не давало мне права читать её до конца. Если Михаил спрятал здесь объяснение вызова, отказ заглянуть стал бы удобной нравственностью за чужой счёт. Я мог сохранить собственную деликатность и пропустить обязанность, ради которой Алексей пересёк океан. Нужно было установить предмет.

Я решил прочесть начало верхнего письма. Не больше, чем потребуется, чтобы понять, относится ли оно к наследству, неоконченному делу или частной жизни Михаила. Лента затянулась туго. Я поддел узел ногтем, осторожно ослабил и положил ленту на стол. Верхний лист был сложен несколько раз. Бумага пожелтела, сгибы сделались мягкими, след сургуча потемнел. Чернила побурели, но почерк оставался крупным и уверенным. Автор писал не на ходу и не экономил место. Я придвинул свечу.

«Милостивый государь Михаил Андреевич! Я вновь полагаюсь на Вашу преданность и на слово, данное Вами сохранить всё до конца жизни. Умоляю Вас: никому не рассказывайте о той ночи. Особенно моему мужу и детям. Ни теперь, ни через годы, ни перед самой смертью…»

Я остановился. Женщина. Муж. Дети. Ночь, о которой нельзя говорить. Преданность Михаила и обещание молчать до конца жизни. Самая очевидная версия сложилась быстро и не потребовала знакомства с губернскими порядками. Михаил хранил письма замужней женщины. Она знала о его преданности, доверяла ему тайну и требовала скрыть случившееся от собственной семьи. Любовная история? Похоже. Тайная и, судя по сроку обещания, не особенно счастливая.

Я откинулся на спинку кресла. Дом оставался пуст. Читать дальше мне никто не запрещал. Именно поэтому продолжать стало неловко. Михаил умер. Женщина из письма, вероятно, тоже принадлежала далёкому прошлому. Ни один из них уже не мог возразить, объяснить выражение или попросить закрыть лист. Мне достались не только имущество человека. Мне досталось право случайно узнать то, что он предпочёл не рассказывать при жизни. Право выглядело сомнительно.

Я посмотрел на лежавшие рядом конторские книги. Они сообщали о бумаге, краске, жалованье и платежах. Там каждый вопрос имел законное основание. Письмо отвечало на вопрос, которого я пока не задавал, и делало это слишком охотно. Тем не менее, именно такая тайна могла быть тем самым обстоятельством, которое Михаил собирался объяснить лично. Возможно, он хотел уничтожить письма. Возможно, вернуть их семье женщины. Возможно, просто не успел перебрать собственный стол. Четыре версии. Ни одного факта.

Я снова прочёл первые строки. Слово «преданность» позволяло считать связь личной. Обещание молчать до смерти делало её опасной. Упоминание мужа и детей не оставляло сомнений, что огласка могла задеть живых людей. Любопытство уже получило достаточно пищи и пыталось представиться ответственностью. Я знал этот приём. В прежней жизни человек часто объяснял желание узнать чужую тайну заботой, необходимостью принять решение или стремлением разобраться до конца. Формулировка становилась благороднее, мотив оставался прежним. Но и закрыть письмо после первого абзаца, возможно, означало оставить без ответа единственный вопрос, ради которого Михаил вызвал Алексея домой.

Я положил ладонь на следующий сгиб. В конторе было тихо. За стеной потрескивало дерево. На улице прошёл человек; его шаги приблизились к дому. Свеча горела спокойно, бумаги лежали тремя аккуратными стопками, ключи находились возле локтя. На несколько минут возникла видимость, что всё подчиняется установленному мной порядку. Требовалось лишь дочитать письмо и решить, куда его положить. Я расправил следующий сгиб. В переднюю дверь постучали. Не робко и не наугад. Три тяжёлых удара прозвучали уверенно. Нежданный гость явно знал, что хозяин уже вернулся.

Глава 7

Первый удар я ещё мог принять за шум с улицы. После второго стекло в шкафу дрогнуло, а третий удар был спокойным и уверенным — он не просил открыть дверь, а как будто говорил, что её нужно открыть. Я подождал. Человек за дверью тоже подождал, затем повторил всю последовательность с теми же промежутками.

Я сложил письмо и положил его поверх остальных. Завязать ленту с первого раза не удалось: пальцы торопились, узел затягивался не там, где требовалось, а стук уже раздался в третий раз. Я обмотал ленту вокруг связки, взял подсвечник и вышел из кабинета. Прихватил с собой и дядины любовные письма. Зачем понёс их с собой, я и сам не понял. Оставлять раскрытое письмо на столе не хотелось, хотя между столом и наружной дверью находились две