Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

— А дальше с нами оборвали связи все Старшие семьи страны. Приглашения отозваны. Все переговоры прерваны.

— Причина?

— Издеваешься?

— Нет, — ответил я очевидное. — Представь, что я действительно не в курсе. Не веришь, так хоть попытайся представить.

Ника посмотрела недоверчиво, но препираться не стала. Вздохнула и продолжила обреченным голосом:

— Кто мы такие для Старших семей, чтобы нам объясняли причины? Мы спрашивали, мы дарили подарки и пытались узнать через влиятельных друзей. А пока узнавали, от нас начали отворачиваться все остальные.

— Но у них-то можно узнать?

— Причина одна, — горько улыбнулась она, — если Старшие семьи не хотят нас видеть, то Старшим семьям виднее. Остальные повторяют за ними.

— Бред какой-то…

— Страшно идти против течения. Все хотят жить, — не согласилась она.

— Так где в этой истории я? — недоуменно поднял я бровь. — Случиться могло всякое…

— Но случился именно ты, — жестко ответила Ника. — Через год всеобщей изоляции мы решились пойти под руку Щепиных. Сил уже никаких не было, бюджет рода трещал по швам — никто не хотел у нас покупать, никто не хотел нам продавать. Но мы все еще были достаточно богаты, чтобы быть интересными великим князьям. Нам отказали с таким видом, будто мы сумасшедшие и требуем невероятного. Еле-еле удалось убедить, что в нашем желании нет оскорбления, а только непонимание и отчаяние.

— Щепины — это под Ростовом княжество?

— Они, — кивнула Ника. — Тогда нам сказали, что у нас уже есть хозяин. А то, что даже не знаем о таковом и бедствуем — то недоволен он нами, раз забыл и не заботится. Кое-как вытянули, что хозяева объявились у свободного рода… Отец еле удержался, чтобы не вспылить.

— Так кто же? — отчего-то разозлился я.

Хозяева какие-то, ишь чего…

— Говорят, все видели, кого ваша дочь защищала. Из-за кого на восьмого наследника Голицыных с ножом пошла. На княжеский род! С ножом! — всхлипнула Ника. — А мне что было делать?! Они бы всех вас убили, я же слышала!

— Там ведь не один я был, — нахмурился я. — Артема ты, получается, тоже защищала.

— Но Шуйские не признали нас своими. А Голицыны сказали, что там был кто-то еще, кто-то страшнее наследника Шуйских, про которого он им сказал, но не представил.

— «Кто-то еще»? — переспросил я недоверчиво. — То есть все они, эти семьи, посчитали вас под «кем-то еще» и решили прервать взаимоотношения?.. — усомнился я в их мудрости.

— Какие взаимоотношения могут быть с чьей-то вещью?.. — глухо произнесла она. — Даже если неизвестно, чья она.

— Слушай, но это же бред какой-то… Ну какая вы вещь?

— Твоя вещь, — произнесла она безжизненно. — Которой ты поиграл и выкинул.

— Да я знать не знал! Я тебе мороженое присылал! — воззвал я к ней.

— И торт.

— Да, и торт!

— Который принес запуганный и трясущийся от страха Игорь Долгорукий. Курьером. Княжеский внук.

— Как это влияет на качество торта?!

— О да…. — протянула она. — Я никогда не забуду этот торт. Плесневелый, с отпечатком огромной лапы, выдравшей из его центра самое сочное, — уронила она лицо в ладони. — Только потом я поняла этот глубокий символизм…

— Блин… Игорь!!! — прорычал я.

— Попрошу без шума! — отозвался дежурный.

— П-поставил волка охранять овец!.. — хлопнул я рукой по колену, сопоставив внешний вид товарища и состояние торта.

— Ты еще скажи, что ничего не знал.

— Не знал, — выдохнул я, играя желваками.

— И поручение не проконтролировал? — скептически произнесла Ника.

— Да он трубку уже лет пять как не берет, — отмахнулся я, — и я, кажется, знаю почему…

— Так как же тогда вы общаетесь?..

— Я ему эсэмэски шлю.

— А он?

— А он никогда не спорит! Это, знаешь ли, удобно… — проворчал я.

Надо будет к нему в Останкино съездить. Там как раз окна не открываются на его этаже — так что никуда не денется, все расскажет.

— Вот так и оказалось, что уже пять лет как моя жизнь превратилась в ад, без друзей, без подруг и без перспектив, — тускло завершила Ника.

— Это просто недоразумение.

— И за пять лет у тебя не нашлось и минутки, чтобы узнать, как дела у спасшей тебе жизнь? — без всякой веры в мои слова произнесла она.

— Пять лет назад я дважды пытался тебе сказать спасибо. Ты дважды проигнорировала, а я, знаешь ли, человек понятливый. К тому же мне было тринадцать лет, а у тебя ни лошадей, ни дельфинов. Зачем мне вообще было тобой интересоваться? Вообще, если такая трагедия вокруг, почему ты сама ко мне не приехала?

— Я приехала, — эхом ответила она. — Увидела тебя счастливым с этой… графиней… И уехала обратно к себе, в свою кладовку. Ждать, пока о нас вспомнят. И молиться, чтобы не вспомнили никогда. Но ты все равно появился. Я, как тебя увидела, сразу поняла, что жизни мне не будет.

— Чем бы тебе мои порванные документы помогли? — отклонил я голову назад, уперевшись затылком в холодную стену.

Одновременно — размышляя, как эту ситуацию разрешить. Выходит, именно я, сам того не зная, ответственен за пять лет ее изгнания. Хорошо же я платил за собственную жизнь…

— Захотелось хоть немного, но разрушить твою идеальную жизнь. Чтобы понял, каково это — когда все твои мечты летят в пропасть… — призналась девушка. — Чтобы ты хоть тут не учился. Чтобы я не встречала тебя случайно в коридорах. Вон в МГИМО иди. Туда, говорят, в этом году любимый сын каннибала и диктатора Юго-Западной Африки поступает. Подружились бы.

Посмотрел на часы — второй экзамен за этими разговорами уже кончился и начался очередной, последний на сегодня… А обещанного офицера все не было.

— Все, что ты себе надумала, — неверно. Про твои проблемы не знал, постараюсь исправить. Последствия твоей ошибки с документами Артема Шуйского тебе ясны?

— Да. Из-за тебя в моей жизни все станет еще хуже, — уверенно произнесла она, прикрыв глаза.

— Да нет же!.. — чертыхнулся я, но вместо объяснений просто махнул рукой.

Если она верит в то, что говорит, то для них даже разорванный герб — просто очередная неприятность в длинной черной полосе. Скверно.

— Он ведь тебе шею мог свернуть.

— Твоей вещи? Шею?

— Ненормальная… — вздохнул я и надолго замолчал.

Психолога ей нанять, что ли…

— Почему на обычный факультет пошла? — подал я все же голос примерно через час.

В небольшом окошке над нами уже темнело, рабочий день подходил к концу, а перспектива остаться тут на ночь вырисовывалась в полный рост. Может, это и есть самое страшное наказание для аристократов? Или припугнут, но все же выпустят…

— Потому что больше не могу лечить талантом, — просто ответила Ника.

А это