Фантастика 2026-147 - Максим Шаравин

Быков с мальчиком благополучно сел на поезд и быстренько напился в зюзю. Напился — и потерял ребёнка. Мальчик, первый раз в своей маленькой жизни оказавшийся в поезде, умудрился выйти из вагона в Вологде вместе с другими пассажирами, думая, что так и надо. Потом куда-то шёл вместе со всеми, потом ещё за каким-то дядей. А потом куда-то все потерялись.

Ребёнка, замёрзшего и описавшегося, уставшего плакать, нашла на лестнице пятого этажа одного из привокзальных домов старушка, которой зачем-то, но явно на Алёшкино маленькое счастье, приспичило выйти среди ночи из квартиры на площадку. От пережитых потрясений мальчик стал заикаться и никак не мог назвать свой адрес, хотя и твёрдо знал его. Потом приехавшая милиция, с горем пополам расшифровавшая из его мычания, где мальчик живёт, никак не могла взять в толк, почему он называет несуществующий дом на улице Ленина, пока сотрудники не сообразили, что улица Ленина есть не только в областной столице, но и в каждом мало-мальски приличном городе, и надо поискать там.

Мальчика благополучно вернули домой, но он так и остался заикой. Не помню откуда, но почему-то я знал это. Быкову, понятное дело, ничего не было. Вот такая история.

Однако воспоминания воспоминаниями, а надо работать.

Получившая своё чадо целым и невредимым, счастливая мамаша сразу засобиралась домой — поздно уже, спать пора. Будто и не она только что требовала поставить на уши весь город, мало ли, что ночь на дворе. Со своим благоверным, который и впрямь только сегодня освободился из Шекснинской колонии, она общаться категорически отказалась и даже смотрела демонстративно в другую сторону.

— Вы только накажите ему, чтобы к нам с Лёшкой — ни ногой. Пусть живёт, где хочет. — громко заявила женщина, видимо, больше для мужа, чем для нас.

Когда я брал с неё объяснение, она вся извелась, страстно желая спросить меня о чём-то и не решаясь — и губы прикусывала, и рукавички постоянно теребила, не замечая, что уже на одной из них появилась дырка, и голову вскидывала — вот сейчас, сейчас! Но так и не спросила. И только перед тем, как уйти, она всё-таки осмелилась:

— Товарищ милиционер, а откуда вы всё это… так сразу… Я же вас никогда…

— Милиция знает всё. — сурово объявил я.

— Ну да, конечно… — задумчиво и не очень уверенно согласилась женщина. — А этого, — она замялась, потом кивнула головой на своего непутёвого супруга, — куда?

— Посидит у нас до утра, а потом отпустим. Так ведь, Павел Анатольевич? — это я уже к Якуничеву.

Тот согласно кивнул.

— Ну да, ну да. — опять же неуверенно согласилась женщина. Она явно хотела задать ещё какой-то важный для неё вопрос, это было отчётливо видно по её быстро меняющейся мимике, но так и не решилась. Вместо этого только спросила:

— Нам уже можно идти?

И тут встрепенулся водитель, тот самый «Боря сорок кэмэ».

— Да куда же ночью-то? Давайте я их отвезу? — обратился он в общее пространство. Толич, — это уже к дежурному, — давай, а? Машину хоть прогрею.

Дежурный согласно махнул рукой, и они укатили.

При досмотре котомки Быкова среди нехитрого скарба вчерашнего зэка обнаружились две бутылки «Коленвала»[1] по три — шестьдесят две, одна из них уже ополовинена и заткнута газетным чопиком — заряд, вполне достаточный, чтобы потерять не только сына, но и самого себя.

После того, как похитителя-неудачника определили в камеру, и в дежурке посторонних не осталось первым очнулся помощник дежурного:

— Лёшка, ну ты даёшь! Ты как догадался про вокзал-то?

Я ничего не ответил, попробовав заменить слова туманной многозначительностью своей физиономии. Помдежа это не устроило:

— А приметы пацанёнка? Ты как будто сам его в садик собирал! Признавайся, было дело?

Павел Анатольевич подлил масла в огонь:

— И фамилию этого козла первый ты назвал, а не тётка — я внимательно наблюдал.

Всё! Обложили. Товарищи по оружию наступали, в глазах горела хищная жажда изобличения лгуна, каковым я скорей всего выглядел в их глазах. Теперь не отстанут, пока не услышат хоть сколько-нибудь правдоподобную версию. Если не представить убедительный рассказ самому, они его придумают без моей помощи. И ход их мыслей будет прозрачным и выпуклым — Лёха завел себе пассию с ребёнком, пока её законный супруг сидит в тюрьме, а может даже он, Лёха, сам его туда и упрятал. И тогда вся история объясняется очень даже просто.

Мне такой разворот событий вовсе не нравился. То, что молва обязательно докатится до Нины, было несомненно. И чем больше я буду доказывать, что не верблюд, тем меньше она мне будет верить. Вот уж воистину, каждое доброе дело наказуемо. Я, правда, ни минуты и не думал, что совершаю какое-то добро. Мне было важно успеть сделать то, что я сделать был просто обязан. И никакого тут самолюбования — смотрите все: я делаю доброе дело! Восхищайтесь немедленно!

— Ребята, да погодите вы! — начал я строить шаткий мостик своего спасения. — всё предельно просто. Человечек мне один маякнул, что сегодня…

Я посмотрел на часы.

— … уже вчера из Шексны откидывается какой-то кент, который собирается выкрасть своего сына, и кликуха у него «Бык». Я ещё подумал, что так себе информация. Мало ли каких планов себе ждущие освобождения готовы нарисовать. А тут вечером всё и сложилось. Совпадение…

По глазам моих коллег было видно — не верят. Начни оправдываться дальше — будет ещё хуже. Это я знал по своему и чужому опыту. Известно, что оправдывающийся всегда виноват.

— Да ну вас к чёрту! — начал было я, — хотите верьте, хотите — нет.

И тут в разговор вступил вечно скептический следователь Петухов. Он упёр свой прокуренный указательный палец прямо в