В холод - Нелл Уайт-Смит

— Во имя Сотворителя! — прошептала я, отказываясь в это поверить. — Во имя Сотворителя!..

Я закричала. Закричала изо всех сил, вот только ничем это не помогло. И никого не вернуло из мертвых.

Собрав остатки сил в тиски воли и преодолев приступ крупной дрожи, я крепко взялась за страховочный трос и принялась подтягивать себя вверх на руках, потом остановилась. А зачем? Вот зачем я лезу и куда? Нет же смысла, мы умерли. Умерли вместе, мне нужно не ползти. Мне нужно перерезать веревку и кончить на этом. Не хочу, не хочу я жизнь на земле, я подписалась на смерть потому, что больше ничего не хочу другого, ничего, кроме моего дирижабля, моей Сестры Заката, девочки моей.

Вот только там, внутри у нее, лежит женщина, не дававшая на это согласия. И если она внутри, значит, она пока еще часть. Часть… Часть Сестры Заката. Пусть я уже не в моих силах, пусть совсем не в моих силах сделать хоть что-то для себя, но у меня еще есть долг. Если нет у меня его, то ты забери меня, Сотворитель! Я лезу. Ты видишь, я лезу вверх, как из жестяного ящика, вкопанного в землю. Я лезу ради того, что осталось, а если нет ничего, если нет уже ничего, то и меня тоже нет, ты смотри за мной, ты меня забери. Я лезу!

Подтянувшись раз и другой, я сорвалась. Веревка раскачалась, а я разинула рот, хватая воздух. Тот обжигал холодом легкие мои изнутри. Здесь, на этой высоте, воздух жидкий, ужасно жидкий, необходимые силы дать мне не может.

Ладно. Первая попытка не вышла. Зато веревка от натяжения и рывков избавилась от части наледи. И легче стало. Легче. Я зарычала, пугая этим звуком слабость, пугая боль в перенапряженных мышцах, да само время даже. Время нужно пугать, ведь скоро раздастся звонок хронометра.

Я предприняла вторую попытку подъема. И сжимала зубы, и подтягивала свое тело. И смотрела на отверстую дверь. Карабкаемся. Лезем вверх. Сердце ударило, сократилось? Хорошо, хорошо, ведь вокруг тишина. Белая Тишина. Белая Тишина, и пока не звучит хронометр. Только ледяной ветер тут, пронизывает меня до самых костей, делает свое дело черное, да в тишине, в тишине, а значит, у меня есть еще секунда. Я ее вырвала у самой смерти. И я подтянулась еще.

Сорвалась.

И заново, сызнова. Снова из ящика, из-под земли, из гроба своего, пока успеваю, пока хронометр госпожи Кайры еще не подал сигнал. И веревка не скользит, и ветер не бьет в бок. И я все выше, выше, разогреваю дрожащие от напряжения мышцы, заставляю работать слабеющие попытка к попытке руки. Вот и дело идет. Жизнь в движении. Я побеждала. Побеждала с каждым мгновением, с каждым ударом сердца.

Хронометр зазвонил.

Его голос прорвал тишину. Прорвал Белую Тишину.

Я сперва, не подумав как следует, рванулась вверх, выжимая силы из находящегося на пределе тела, и лишь потом поняла, что звук-то идет не из кабины. Звук идет от меня.

Я застыла. А как теперь быть? Если звонит мой хронометр, значит, тот, в кабине, уже отзвонил и замерз навсегда вместе с телом. Бесполезно это все, с самой первой попытки бесполезно, еще с самого начала ремонта — бесполезно. За меня решил Сотворитель, веревку хоть режь, хоть не режь. Холод сам разберется. Сам.

Вот только я хочу жить. Я ужасна, я предательница, я отвратительная женщина, хуже всех в идущем мире — и я хочу жить. Больше, чем в небо снова, прямо сейчас — жить! Прямо сейчас!

Я зарычала и рванулась вверх. Есть порядок работ: сначала обеспечь безопасность, а только потом проводи работы, но я успела нарушить более древнее, более священное правило: я не уберегла дирижабль и не имела права остановиться. Не могла вернуться назад.

Теперь каждый удар сердца снова становился победой. Я ужасна. И если я ужасна, пусть Сотворитель решает, жить мне или нет. Он-то побольше, он-то поумнее всех нас будет, пусть он скажет, покажет каждым ударом моего сердца, что там мне — умереть или жить. Как у меня хватает совести, как я осмеливаюсь жить?.. Жить. Жить, когда Сестра Заката мертва. Когда госпожа Кайра мертва.

Я добралась до лестницы на обшивке гондолы. Я ужасна. Я предательница. Меня не должен выносить идущий мир. Но я тут. Подтянула себя на несколько ступенек, наконец закрепилась ногами и, обхватив поручень для страховки локтем, сняла капсулу с присадкой с пояса. Точнее — сделала движение, чтобы снять, но пальцы коснулись пустоты. Пояс пропал. Видимо, отстегнулся еще в первый мой срыв, забрав с собой и неприкосновенный запас. Да оно да. Вот Сотворитель и рассудил. Вот и все. Схватилась я за жизнь, а жизни-то и нет. Все решил холод.

Звонок хронометра пресекся.

Я не поняла, что мертва. Знала, что если сигнал перестает подаваться, то ликра охладилась критически. То есть я знала, знала, что мертва, но продолжала стоять на обледенелой лестнице и держаться за нее. А потом мое сердце сделало удар. И еще удар. В жилах запульсировало характерное для присадки тепло.

Я посмотрела вниз. Из гондолы ко мне тянулась госпожа Кайра — высунувшись до предела, она дотянулась до моей лодыжки и ввела «Путь в холод». У Сотворителя еще были планы. Планы на нас обеих. И теперь мы вдвоем. И я никогда, никогда не предам госпожу Кайру.

Глава 17

Лейнаарр

Третий день экспедиции

Базовый лагерь

Снег

— Как себя чувствует госпожа Исхетаар? — спросила я тихо, когда мы с доктором Дрейраром отправились на раздачу за завтраком для больной.

Меня, как и всех в лагере, искренне интересовало все, связанное с загадочной женщиной, но на сей раз я хваталась за этот интерес, как за спасательную веревку, способную вытянуть меня прочь из моральных дилемм. «Идите одна. Не говорите никому». Господин Трайтлок был безумен, когда это писал? Безумен — или чувствовал, что сходит с ума, и потому спрятал что-то от собственных же посягательств?

Он знал этого молодого лингвиста, они переписывались? Должны бы, потому как допуск до изучения льдов Белой Тишины имели только два гляциолога. Со мной этот лингвист не пытался связываться, я увидела его сегодня впервые, а он ищет войровые включения в лед. Во имя Сотворителя, откуда бы им здесь взяться, Белая