Рассказы 38. Бюро бракованных решений - Ольга Цветкова

– У природных фагов ограниченная эффективность. Пятьдесят процентов или около того. Фаги не всегда прикрепляются к оболочкам, не всегда разрушают клетки, не всегда размножаются после проникновения… Полная гибель клеток-хозяев не в их интересах. Логика проста: если исчезнут бактерии – не на ком будет паразитировать, и вирусы вымрут вместе с ними. Наша задача – увеличить сродство рецепторов и агрессивность воздействия на клетки. Чтобы уничтожить менингококк на все сто.

– А почему не начать лечить ими людей уже сейчас? Ведь это может сработать? Хотя бы на пятьдесят процентов?

– Невозможно. Необходимо добиться полного уничтожения менингококка по всем рецепторам-мишеням. Даже если в организме останется один процент бактерии, она размножится заново и все равно заберет у человека жизнь. Не говоря о возможности мутаций, способных еще сильнее усугубить проблему, как это было с антибиотиками. Выпускать недоработанный препарат бессмысленно, выйдет пустышка – то же самое, что лечить этот менингит аспирином. А иммунитета фаги не дают, человеческий организм никак не задействуется при лечении ими.

– Но почему вы так уверены, что это сработает?

Я-на-экране и я-на-диване вздохнули почти синхронно – и одинаково устало.

– Бактериофаги решили кризис синегнойной палочки. Помните, десять лет назад было много вспышек внутрибольничных инфекций, которые не лечились антибиотиками? Именно тогда традиционную химию заменили модифицированные бактериофаги.

– Первые исследования, гм, бактериофагов упоминаются еще в двадцатом веке. Почему их не применяли?

– Применяли. Они долгое время применялись как дополнительная терапия. И сдерживали кризис антибиотикорезистентности. А вот модифицировать их стали не так давно.

– Но… Что мешало делать это раньше?

– Геном бактериофагов большой. До полусотни тысяч пар нуклеотидов. Для сравнения, первые рекомбинантные векторы для генной терапии составляли около десяти тысяч. С построением геномно-протеомной модели стало на несколько порядков проще выделять гены-мишени для модификаций и прогнозировать их влияние на рецепторы и жизненный цикл фагов.

Даже через «пленку» было видно неудовольствие в глазах девушки-репортера. Я подумал, что меня опять занесло.

– Спасибо. У нас в гостях был Алексей Сергеевич Евдокимов, руководитель проекта «Икосаэдр» в России. Помните: ученые ведут разработки лекарства от атипичного менингита. Скоро мы покончим с Ямальской смертью. Главное – сохраняйте спокойствие и соблюдайте меры безопасности. До новых встреч!

«Не так уж скоро и покончим», – безрадостно подумал я, сжав руку Ани.

Передача закончилась. Так неуместно и дико цветастым конфетти посыпалась с экрана реклама газировки с девушками в бикини и парнями на игрушечных великах – возрожденной модой начала века. Я поморщился.

– Звук ноль.

«Пленка» стихла. Не в силах смотреть на фонтаны пены и купальники кислотных расцветок, я закрыл глаза и положил тяжелую голову на колени жены.

– Леша, говори попроще, – сказала она, перебирая мне волосы. – Не знаю… как-нибудь на пальцах. А то ты сыплешь терминами: нуклеотиды, резистентность, рекомбинация… Люди вроде твоего папы тебя поймут?

Я скрипнул зубами.

– Пусть хоть немного подумают. Они сидят дома, пялятся в пленки и гоняют дронов по пять раз в день. Почему моя шестилетняя дочь различает динозавров по скелетам, а взрослые дядьки верят в тупую конспирологию?

Аня вздохнула и прижала к моей щеке прохладную ладонь.

– Про дядек не знаю, но у Василисы очень умный папа.

– Да брось. – Я улыбнулся, борясь с дремотой. – Мама умнее…

За закрытыми глазами замелькали полосы и пятна. Мерещились икосаэдры с лапками, пробирки и чашки с мазками клеточных колоний. Алыми клеймами на них отпечатывались буквы: A, C, G, T – вереница их, перемешанных в случайном порядке, тянулась до горизонта, свивалась в клубок, укладывалась в узор из мозговых извилин, потом разваливалась – и я находил себя посреди лаборатории, открывал крышку центрифуги, а оттуда глядели налитые кровью глаза ямальского мамонта. Шерсть клоками слетала с его хобота, над центрифугой взвивалась куча мух, а острый бивень, кишащий патогенами, вонзался мне под ребра.

– Пап! Давай играть! – Василиса врезалась в меня, тыкая в бок острыми кулачками. – Диплодок! Диплодок, диплодок!

Я сполз с дивана, и дочка запрыгнула мне на спину. Я пошатнулся и понес ее по гостиной.

* * *

– …Получилось! – задорно крикнул Олег Марченко за соседним столом, выводя на экран картинку с электронного микроскопа.

– Что?!

Мы все кинулись к нему. Олег показывал на картинку с менингококком, облепленным фагами.

– Рано, господа, рано, – осадил он нас. – Но мы добавили две мишени-рецептора. Наш фаг быстро учится. Проверим на неделе, эффективность должна повыситься процентов на… десять?

– Где-то так, – кивнул Свинтицкий. – И сколько нам осталось мишеней?

– Если б я знал… Не меньше пяти, думаю.

– Работаем дальше. Видели, в Сан-Паоло модель третьего рецептора нашли? Гоша, прогонишь ее? Сетка должна выдать целевую структуру. Сегодня начнем проектировать.

– Уже в процессе, – отозвался Гоша Арбелян, подходя к дисплею своей машинки. – Белковую структуру уже построил, сейчас она ее обратно в генетическую перегоняет. К вечеру закончит, завтра можно будет начать синтез.

– Отлично, – сказал я. – Олег, это у тебя серия «бета-три»?

– Ага.

– Давай ее сюда. Посею на колонии, завтра оценим эффективность.

Мы сновали по лаборатории, как муравьи. Кто-то нарабатывал титры на вирионном амплификаторе, кто-то рассевал культуры менингококка, кто-то крутил на дисплеях модели и коды, переводя пространственную структуру рецепторов фага на язык нуклеотидных последовательностей.

В который раз я подумал, каково было бы нам, если бы Ямальская смерть вылезла на свет лет двадцать назад. Когда не было вирионных амплификаторов и синтетических ферментов, собирающих рекомбинантные вирусы быстро и точно; когда титр в миллиард частиц нарабатывался не пару часов, а двое суток, и треть из капсидов собиралась пустой.

Прорыв… Сперва чуть не поверили, что болезни побеждены – технологии генной терапии стали раз в пятнадцать дешевле. Излечили уже почти все аутоиммунные и множество наследственных болезней, разве что до самых редких еще не добрались.

Или вот нейросети, строящие белковые модели по генетическому коду и указывающие на слабые места при синтезе и трансфекции. Вместо долгого подбора реактивов и режимов, вместо ошибок и проб мы вгоняем данные в сетку и вскоре получаем полный протокол синтеза и прогноз эффективности. Ошибки бывают, но редко.

Остается молиться, что сетка ни разу не ошибется.

Меня постоянно пугала мысль, что двадцать лет назад вместо месяцев разработка заняла бы годы или десятки лет. Мы бы точно не выиграли в эти догонялки – менингококк убил бы нас намного раньше. Некоторые, вроде Саши Дергачева, верили, что это рука судьбы. Что человечеству послано испытание, именно когда оно способно с ним справиться. Если, конечно, не будет глупить.

И я пытался что-то сделать с этим: выступал в передачах, рассказывал,