Книга вины - Кэтрин Чиджи

сразу, не раздумывая, направилась к “Небесным колесам”. Диана выбрала Волшебный сад с мерцающими цветами и бабочками, с павлином, буквально сотканным из света, и с горящими на деревьях стеклянными апельсинами – если, конечно, там разрешают гулять после наступления темноты. Мы спросили у Дневной мамы, и та кивнула и сказала, что вроде бы должны, она практически уверена, что разрешают. Она поправляла тонкую салфетку, прикрывающую закуски от мух, чтобы та не размазывала крем на “бабочках”.

– У меня вопрос, – сказал Уильям. Он наклонился и дернул Карен за рукав желтой водолазки: – Это ты ходишь в одежде для мальчиков или Винсент ходит в одежде для девочек?

Диана хихикнула.

– Мне ее одолжила Утренняя мама, – ответила Карен.

– Что? – спросили одновременно Уильям и Лоуренс.

Я тоже растерялся. С чего бы Утренней маме одалживать свою одежду чужой девочке? К тому же она никогда не носила водолазки. Она носила простые хлопковые блузки, а поверх них – домашние халаты в цветочек.

– Утренняя мама, – повторила Карен, как будто разговаривала со слабоумными. – Наша мама.

– Но она наша мама, – возразил Лоуренс.

Юные леди обменялись взглядами.

– В каждом приюте есть Утренняя мама, дурачок, – сообщила Джейн.

– А, – сказали мы.

– И Дневная, и Ночная.

Мы, конечно, знали, что это правда, но почему-то было странно такое слышать.

– Они правы, в нас нет ничего уникального, – пробормотала Дневная мама, заправляя своими широкими ладонями выбившуюся волнистую прядь обратно в пучок.

– Утренняя мама сказала, что вам, возможно, будет интересно узнать происхождение названия нашего приюта, – сказала Карен. – В качестве темы для беседы.

Она подождала.

– Ну, теперь спросите, в честь кого он назван, – подсказала Диана.

– В честь кого он назван? – повторил Лоуренс.

– В честь британского генетика Эдит Ребекки Сондерс, которая в начале двадцатого века заново открыла принципы передачи наследственных признаков, а наш доктор Роуч использовал результаты ее трудов в своей новаторской работе 1920-х – 30-х годов, – объяснила Карен. После чего подтолкнула Диану локтем.

– А в честь кого назван ваш приют? – спросила Диана.

– Ну, капитан Скотт, – сказал я. – Бессмертная история? Знаете?

Юные леди не знали.

– Он пытался добраться до Южного полюса, – сказал Уильям. – Все погибли. Ездовые собаки съели пони.

– Так, – предостерегающе подала голос Дневная мама.

– Ни одна история за все годы освоения новых земель не трогала так сильно сердца всех, кто ее слышал, как история трагической экспедиции капитана Скотта к Южному полюсу, – сказал Лоуренс.

– Идиот, – буркнул Уильям.

– Вы наверняка проголодались после долгой поездки, – вмешалась Дневная мама. – Пожалуйста, угощайтесь.

– Утренняя мама сделала нам сэндвичи в дорогу, – сказала Карен. – Обычно мы едим сэндвичи с рыбным паштетом, но сегодня, по понятным причинам, она приготовила их с сыром и помидорами.

– Можно сосиску в тесте? – спросила Джейн.

– Конечно, дорогая, – сказала Дневная мама, снимая салфетку, чтобы мы могли взять себе еды.

– Что за очевидные причины? – поинтересовался Уильям, вытаскивая “бабочку” из гофрированной бумажной формы и откусывая оба крылышка сразу.

– Ну… – протянула Карен. – Она не сказала.

– А тебе, дорогая, чего хочется? – спросила Дневная мама. – Что на тебя смотрит?

– Я слежу за фигурой, – отозвалась Карен.

Уильям ухмыльнулся:

– Оно и видно. Ты явно уже довольно давно за ней не следишь.

Дневная мама торопливо подошла к нему и схватила за локоть.

– Что на тебя нашло? – прошептала она. – Извинись немедленно!

– Прости. – Он по-прежнему ухмылялся.

У Карен дрожал подбородок.

– По-моему, ты красивая, – сказал Лоуренс. – Вы все красивые.

Я уставился на ножку стула Карен, на хромированной поверхности белело засохшее пятно от яйца – остаток чьего-то давнего завтрака. Я чувствовал: что-то безнадежно испорчено.

– Кто такая Марта Эмили Филлипс? – спросила Джейн, разглядывая старинную вышивку, висевшую в углу. – “Пускай безмолвная могила тебя до срока приютит”, – прочла она. – Жутко.

– Мы думаем, это та девочка, что изображена на картине в главном холле, – ответил Лоуренс.

– Но точно мы не знаем, – прибавила Дневная мама.

– Ну, это почти наверняка так.

– Возможно, она умерла в этой самой комнате, – вставил Уильям.

– Давайте-ка повеселимся, – предложила Дневная мама.

Она подошла к радиоле и поставила пластинку – не “Петю и волка”, это было бы неуместно, а одну из своих собственных пластинок, которые она хранила у себя в комнате в северном крыле и слушала с нами в День музыки. Нам не разрешалось их трогать, она сама вынимала их из специальных конвертов, придерживая за края, и очищала от пыли с помощью красной бархатной губки, в ручке которой была спрятана маленькая щеточка для иглы. Ее нам тоже не разрешалось трогать. Сегодня Дневная мама выбрала для наших танцев пластинку Ричарда Клайдермана – фортепианную музыку, не слишком быструю и не слишком медленную. Она называлась Rêveries[7], по-французски, потому что Ричард Клайдерман был французом, хотя по его имени так и не скажешь. На самом деле его звали Филипп Пажес, как рассказала нам однажды в День музыки Дневная мама, но он взял псевдоним для иностранной аудитории, которая, несмотря на все успехи, достигнутые после подписания Гетеборгского договора, не могла выговорить его французское имя. Дневная мама знала о Ричарде Клайдермане все. Он смотрел с конверта для пластинки ярко-голубыми глазами, золотистая челка была зачесана набок, губы чувственно приоткрыты. Рядом с ним пылал свечами канделябр.

Заиграла музыка, Дневная мама поймала мой взгляд и кивнула. Я отложил свою сосиску в тесте, стряхнул крошки с водолазки, в панике посмотрел то на одну юную леди, то на другую, то на третью и наконец выбрал Джейн.

– Не хочешь потанцевать? – спросил я, и на последнем слове мой голос стал тоненьким, как у маленького мальчика.

– Что? – пробормотала она с набитым ртом: она жевала “бабочку”.

Я протянул ей руку, и она скривилась, как будто я предложил ей носовой платок, в который только что чихнул.

– Не хочешь потанцевать?

Она закатила глаза, указала на свой рот и продолжала жевать. Я уже подумал, не сесть ли мне на место. Но тут она пожала плечами и взяла меня за руку.

– Лоуренс, Уильям, – произнесла Дневная мама, кивая в сторону Дианы и Карен.

Мы вшестером начали описывать круги по игровой, более или менее в ритм музыки Ричарда Клайдермана. Я заметил, что в покрытые тонким пушком уши Джейн вставлены жемчужные сережки, а на шее мерцают бусы, белое на белом.

– Ты двигаешься получше своих братьев.

– Я делаю ошибки, – ответил я, ощущая тепло ее лопатки сквозь ткань сарафана.

– Кто научил тебя танцевать?

– Мама.

Мы оба посмотрели на Дневную маму, которая помахивала рукой в такт музыке.

– Натуральный жемчуг – большая редкость, – сказал я, кивая на бусы Джейн. – Жемчуг, образующийся без вмешательства человека. Тысячи устриц вскрывают и выбрасывают, не найдя жемчужин, вот