То-Рек. Охотник - Катэр Вэй

Кажется у пацана истерика.

Вот же мелкий…

Перевёл взгляд на остальных.

Они сами… сами уложили двоих волчар. Немыслимо…

Возможно, эти волки уже были ослаблены ядом. Но всё же…

Айла отобрала у малыша факел и крепко прижала его к себе. Эйо сразу замолчал, только тяжело дышал, судорожно хватая воздух.

Каким-то чудом четверо перепуганных детей сумели отбиться от двух взрослых хищников, пока мне пришлось драться с вожаком. И самое удивительное — остальные волки так и не пошли в атаку.

Либо разбежались после смерти вожака и двух собратьев, сообразив, что эта добыча им не по зубам, либо сработал яд Барка и теперь они валяются где-нибудь в темноте.

Из леса донёсся тихий скулёж.

Все замерли. Стоим прислушиваемся.

Похоже, кому-то там было очень нехорошо.

Что, блохастые, получили несварение?

Нервно усмехнулся, но бросаться на звук и добивать подранков желания не возникло ни малейшего. После всего произошедшего лезть в темноту за неизвестным количеством отравленных волков было бы чистым безумием. Во-первых, неизвестно, насколько сильно подействовал яд и сколько зверей уже успело свалиться. А во-вторых, всем ли достались подарочки от старика? Вполне возможно, что где-то в темноте ещё прячется целый и вполне здоровый волк, которому очень хочется отомстить за погибших членов стаи.

Поднял из костра горящую головню и швырнул её туда, откуда доносилось поскуливание.

Огонь на мгновение осветил кусты. В нескольких шагах от нас лежал ещё один волк. Из пасти у него стекала пена, морда судорожно дёргалась, а передние лапы беспомощно перебирали землю. Зверь попытался отползти, волоча за собой заднюю часть тела, прополз ещё немного и наконец замер.

Мы долго смотрели на него, пока палка не погасла.

И что теперь?

Сниматься с лагеря и бежать в темноту? Идиотизм. Там нас скорее сожрут, чем здесь, у костров.

Перевёл взгляд на запас дров. Если экономно подбрасывать их в огонь, должно хватить до самого утра.

Вот только воняло вокруг жутко. Кровь, волчьи испражнения, мокрая шерсть — всё это наверняка разносилось по лесу на приличное расстояние.

Ну… ничего. Потерпим.

Главное, чтобы на этот запах теперь не явился кто-нибудь покрупнее волков.

Эту ночь я не сомкнул глаз. Айла тоже не спала, а вот мальчишки, несмотря на всё произошедшее, всё-таки вымотались настолько, что уснули.

— Айла, — тихо позвал я.

Она вопросительно посмотрела на меня, и я указал на тушу дохлого волка.

— Волк.

Девушка нахмурилась, немного подумала, а потом, кажется, поняла, чего я от неё хочу.

— Ноя, — кивнула она и тоже показала на зверя.

— Ноя, — повторил я, стараясь запомнить новое слово.

— Волк, — произнесла она вслед за мной, а потом тревожно оглянулась в темноту и добавила: — Ату тея ноя.

— Ату? — переспросил я.

— Ату-ату, — повторила Айла и махнула рукой в сторону леса, изображая, что что-то прогоняет.

Ага. Прочь. Уходи.

Я закивал, показывая, что понял, и повторил её жест:

— Прочь.

На этом мы и застряли до самого рассвета, постепенно превращая вынужденное ночное дежурство в урок языка. Я показывал на предметы, называл их по-русски, а Айла повторяла по-своему, после чего мы менялись ролями. И чем больше я слушал, тем сильнее мне нравился язык Ануи. Он оказался удивительно певучим и красивым, совсем не похожим на речь моего племени.

Вода — дзы.

Змея — драм.

А река — дзыдрам, буквально что-то вроде «вода-змея».

Дух — аш.

Лес — меека.

И тут вспомнилось, как дети смотрели на меня в гроте и тихо шептали: «Аш меека… Аш меека…»

Теперь я уже понимал, что именно так они называли духа леса, а значит, тогда, в гроте, всё-таки правильно догадался, о чём они говорили.

Копьё — хок.

Нет — но.

Дай — ха.

На — тца.

А ещё у них были короткие слова ма и ума — хочу и не хочу. С едой всё становилось ещё интереснее: ам означало еду и одновременно действие «есть», поэтому «хочу есть» у них сливалось в одно слово — маам, а «не хочу есть» звучало как умаам.

В общем, ничего сложного. Если выучить основные слова и понять, как они соединяются, объясняться уже можно. Не сразу, конечно, но хотя бы без этой пантомимы с тыканьем пальцами во всё подряд.

Я рассказывал Айле о каждом предмете сразу на двух языках: сначала называл его по-русски, потом повторял местное слово, а она терпеливо повторяла за мной.

Похоже, этой ночью мы впервые начали по-настоящему понимать друг друга.

А утром насчитали пятерых дохлых волков.

Очень надеюсь, что это была вся их стая…

Я сидел на корточках возле тела вожака, приподнял его здоровенную лапу и уже мысленно прикидывал, на что пустить когти, куда приспособить клыки и насколько тёплая одежда получится из этой шкуры.

— И что мне теперь с вами делать? — со вздохом спросил я мёртвого зверя.

Бросать такую добычу было жалко до слёз. Правда, мясо брать нельзя — после Дара смерти оно годилось разве что на корм червям. А вот шкуры, когти, клыки, сухожилия и всё остальное вполне можно было использовать.

Особенно теперь, когда наше племя неожиданно увеличилось сразу на четырёх человек.

Да моя жаба мне просто не позволит оставить всё это здесь. Пять здоровенных волчьих шкур! Это же сколько из них можно сделать одежды, подстилок, мешков…

Я машинально похлопал по своему рюкзаку.

Там уже лежали когти и клюв от курицы-мутанта, а рядом — шкура ночной кошки, добытая ещё раньше. И, если честно, с последней уже давно пора было что-то делать: шкура начала подванивать.

Отлично. Теперь у меня в рюкзаке уже есть одна вонючая шкура, а я собираюсь добровольно добавить туда ещё несколько.

Я снова посмотрел на волков и тяжело вздохнул.

Снимать шкуры прямо здесь тоже не хотелось: работа грязная, долгая.

А потом посмотрел на детей и понял, что есть ещё одна проблема.

Подошёл к вялому ребенку, дотронулся до его лба — горячий. Малыш Эйо заболел.

— Пу-пу-пу… приплыли.

Глава 11

Короче, хрен с ними, с волками. Надо двигать до пещеры, и чем быстрее, тем лучше. Там и жир есть, и мёд, тепло и сухо.

Я ещё раз посмотрел на Эйо.

Малыш сидел на земле, привалившись к Майену, и из последних сил пытался доказать всему окружающему миру, что вовсе не собирается спать. Правда, голова то и дело клонилась ему на плечо, глаза закрывались, а потом снова приоткрывались, будто он каждый раз вспоминал, что вообще-то ещё бодрствует.

После долгой дороги, вчерашней ночи, дождя