МУР 1951 - Сим Симович

— А того, что там стрельба началась, — ввернул Алексей с досадой, сплюнув табачную крошку на дощатый пол. — Я к Мишке заглянул должок старый стрясти за отрезы ситца, а в каморку вламываются четверо в полуперденчиках с волынами. Мужика какого-то шустрого в плаще к стенке прижали, по затылку рукояткой отоварили и в мешок упаковали. Ну и мне за компанию пару раз по ребрам перепало, чтоб под ногами не путался. Я еле ноги унес через задний дровяник. Смотрю — к Стрелецкому уже ментовская полуторка летит с сиреной, все переулки оцепляют. Куда податься? Вот пацаны на углу и шепнули, что у Каленого можно пересидеть за долю малую.

Авторитет молчал с полминуты, разглядывая пришельца так пристально, словно пытался просветить его рентгеном. В полуподвале стояла напряженная тишина: даже гармонист перестал перебирать лады, прислушиваясь к каждому слову. Врать уголовникам старой закалки было смертельно опасно — малейшая фальшь в интонации, одно неверное слово из милицейского лексикона, и перья из карманов вылетели бы мгновенно. Но легенда Платонова легла идеально: упоминание облавы, драки у Косого и реальная ссадина на лице сходились с тем, о чем уже шушукались дозорные на входе.

— Значит, мужика в плаще при тебе паковали? — негромко спросил Каленый, крутя в пальцах стопку.

— При мне, — твердо кивнул опер. — Шустрый такой, смуглый, зубы скалил до последнего, пока его монтировкой не успокоили. Орали еще что-то про легавого шпиона, который под Горбатого нос сует.

Каленый глухо, хрипло рассмеялся, откинувшись на спинку шаткого стула:

— Легавого, говоришь… Надо же, не соврал Косой. Значит, поймали-таки петровского засланца. Этот пес из МУРа третьи сутки вокруг наших хат кругами ходил, осведомителей щупал. Думал, самый умный, фронтовик хренов. Горбатый за ним личную команду отправил, чтоб по-тихому упаковали и концы завязали.

— И где он теперь? — как бы между прочим, с равнодушной ухмылкой бросил Алексей, доставая из кармана коробок спичек. — В Яузу спустили под лед?

— Рано ему под лед, — осклабился смотрящий, наливая себе из четверти мутной жидкости. — Горбатый велел до полуночи придержать. Паренька в дальнем дровянике за бойней привязали к столбу, чтоб остыл малехо перед допросом. Сам бугор с товарной станции подъедет, поспрашает легавого, кто его на заводскую полуторку навел, а уж опосля — перо под ребро и в топку паровозную. У Горбатого разговор короткий.

Внутри у Платонова все похолодело, но внешне лицо осталось неподвижной маской бывалого урки. Костя был жив, но счет шел буквально на часы.

— Круто у вас тут дела вершатся, — хмыкнул Алексей. — Мне до ваших разборок с ментами дела нет, своя шкура дороже. Пусти к печке погреться, Каленый. За постой заплачу, не нищий.

Опер небрежно сунул руку в боковой карман и выложил на сальное сукно стола тяжелый серебряный портсигар с гравировкой «За освобождение Варшавы», захваченный утром из квартиры. В тусклом свете керосинки металл блеснул благородным матовым сиянием.

Глаза авторитета хищно блеснули. Он протянул узловатую ладонь, взвесил вещицу на пальцах, щелкнул пружиной замка и удовлетворенно крякнул:

— Чистое серебро, золотников восемьдесят, не меньше… Ладно, Сапер. Вижу, парень ты тертый, правильный. Садись вон в угол к бочке, держи шкалик да картохи миску. Отдыхай до полуночи. А как менты с бульваров снимутся — проваливай на все четыре стороны.

Платонов коротко кивнул, взял миску и неторопливо пошел в полутемный угол за печью. Дорога к логову, где держали Грача, была ясна: дальний дровяник за старой бойней. Оставалось выждать удобный момент, тихо покинуть эту воровскую преисподнюю и вытащить напарника из петли до того, как на стрелку заявится сам Горбатый.

Сивушный чад в подвале «Трех топоров» с каждой минутой делался все плотнее, оседая на губах липкой маслянистой пленкой.

В дальнем углу, где в чаду керосинок резались в карты, вспыхнула короткая пьяная перебранка. Одноглазый шулер в засаленном пиджаке с визгом обвинил соседа в передергивании колоды, и тот без лишних предисловий приложил спорщика глиняной кружкой по переносице. Загремели опрокинутые скамьи, девки завизжали дурными голосами, а сидевшие рядом урки с радостным гоготом кинулись разнимать драчунов кулаками под ребра. Каленый, не поднимаясь со своего места, лишь лениво махнул тяжелой рукой с золотыми перстнями, отправляя подручных навести воровской порядок в зале.

Лучшего момента для ухода нельзя было и придумать.

Алексей аккуратно поставил недопитый шкалик на край бочки, надвинул кепку на самые брови и неслышно скользнул в темную нишу за голландской печью. Там, под ворохом прелой мешковины, обнаружилась низкая дощатая дверь, запертая всего лишь на ржавый деревянный вертушок — служебный лаз, через который в кабак с заднего двора таскали колотый лед и уголь. Старая петля предательски скрипнула, но за общим гулом кабацкой потасовки этого никто не услышал. Сыщик выскользнул в узкий ледяной проем и тут же захлопнул створку за собой.

Морозный ночной воздух после подвальной духоты ударил в лицо с такой силой, что перехватило дыхание.

Задворки старой бойни утопали в непроглядной, вязкой темноте. Под ногами хлюпала раскисшая от оттепели глина вперемешку со строительным мусором, ржавым кровельным железом и битым кирпичом. В нос ударил тяжелый, въедливый запах старой падали, костной муки и сырой гнили — земля здесь даже спустя годы хранила память о дореволюционных скотобойнях. Чуть поодаль, за полуразрушенным кирпичным забором, угадывались темные очертания массивного бревенчатого сарая с просевшей тесовой крышей.

Возле угла дровяника мерцал крошечный красноватый огонек.

Платонов припал к земле, укрывшись за грудой замшелых шпал, и замер, превратившись в слух. Ночь звенела редкими каплями с карниза да далеким глухим перестуком товарного состава на окружной ветке. У сарая переминались с ноги на ногу двое. Один, высокий и нескладный, в драном ватнике, курил в кулак, нервно оглядывая темный проезд; второй, приземистый крепыш в заячьем треухе с опущенными ушами, прислонился к косяку и монотонно водил бруском по лезвию массивного свинореза, высекая тихий, противный слуху скрежет.

— Долго там Горбатый с товарной телепается? — сипло бросил верзила, сплевывая окурок под ноги. — Пальцы в сапогах уже колом встали. Прирезали бы этого легавого в тишине, да в яму с известью спихнули. Чего с ним цацкаться?

— Цыц, Дылда, — огрызнулся крепыш, проверяя остроту жала ногтем большого пальца. — Бугор велел живым держать. Этот фраер с Петровки должен расколоться, кто ему масть сдал. Ежели менты про фабричную кассу догадались, значит, на заводе стукач сидит. А за стукача Горбатый лично кишки