МУР 1951 - Сим Симович

втянув шею в поднятый воротник демисезонного плаща. Лицо капитана после недавней экскурсии в дровяник Марьиной Рощи все еще переливалось всеми благородными оттенками баклажана и переспелой сливы, а перебитый нос под полоской пластыря от каждого резкого вдоха наливался багровой тяжестью.

— Ну и собачий холод, — сипло бубнил Грач, придерживая рукой ноющий бок и старательно огибая замерзшие лужи. — Сидели бы сейчас в отделе, грели чайник на буржуйке, подшивали протоколы по Копытову. Так нет же, дернул нечистый дежурного именно нас поднять ни свет ни заря. Нашли кого гнать на бытовуху. Небось опять какая-нибудь пьяная гулена после получки с моста кувыркнулась или хахаль ревнивый по пьяному делу оглоблей приложил.

— Для пьяной гулены, Костя, целое оцепление из райотдела не выставляют, — отозвался Алексей, поправляя ремень кобуры под шинелью. — Слышишь, как свистки заливаются? Там уже полрайона на ушах стоит.

Возле старой кирпичной беседки-ротонды, утопавшей в разросшихся кустах бузины, мерцали синие керосиновые фонари милицейского оцепления. Трое постовых в тяжелых постовых тулупах переминались с ноги на ногу у натянутой бечевы, отгоняя редких утренних собачников и ранних заводских бегунов.

У самой балюстрады, опустившись одним коленом на расстеленный брезент, замерла Вера Шестакова. На ней было то же строгое драповое пальто, но вместо берета голову стягивал серый пуховый платок, концы которого были по-деревенски завязаны крест-накрест на спине. Рядом на складном стульчике кряхтел пожилой судмедэксперт Савва Игнатьевич — грузный, с одышкой старик в заячьем треухе и толстых круглых очках, от дыхания которого усы покрылись пушистым инеем.

Увидев подошедших сыщиков, следовательница поднялась, стряхнула с подола налипшую ледяную крошку и коротко кивнула. Лицо ее в сером свете рассвета казалось выточенным из гипса, а губы были сжаты в тонкую, тревожную нитку.

— Доброе утро, товарищи офицеры. Хотя добрым его назвать язык не поворачивается. Чернила в походнице замерзли к чертовой матери, приходится химическим карандашом протокол выводить.

— Чего тут у вас, Вера Николаевна? — Грач подошел ближе, заглядывая за плечо эксперта. — Ограбление?

— Если бы, Громов, — глухо отозвался старый эксперт, не поднимая головы от тела. — Было бы ограбление — я бы сейчас дома оладьи с брусничным варом кушал, а не морозил старые кости на ветру. Глядите сами, касатики.

Алексей подошел к краю площадки и замер, цепко впитывая картину места преступления.

Девушка лежала на деревянной садовой скамье, словно просто присела отдохнуть после долгой прогулки и задремала, утомленная тишиной осеннего парка. На вид ей было не больше двадцати лет. Тонкое, точеное лицо с правильными девичьими чертами сохранило удивительное, жутковатое спокойствие. Темно-синее шерстяное пальто с каракулевым воротничком было застегнуто на все пуговицы до самого подбородка, полы аккуратно расправлены по коленям, а руки в тонких лайковых перчатках покоились на животе, пальцы одной ладони бережно накрывали другую.

Рядом, прямо на досках скамьи, стояла закрытая кожаная сумочка на ремешке, а возле ножек, обутых в изящные фетровые ботики, аккуратно приткнулся холщовый мешок с завязками.

— Личность установлена? — негромко спросил Платонов, присаживаясь на корточки рядом с телом.

— Розанова Нина Васильевна, двадцати одного года от роду, — Вера заглянула в раскрытую картонную корочку с гербом. — В сумочке обнаружен паспорт, профсоюзный билет и пропуск в филиал Государственного академического Большого театра. Артистка кордебалета. Проживала неподалеку, на Шаболовке, в кооперативном доме работников искусств.

— Балетная, значит, — пробормотал Костя, и лицо его вытянулось. — Опять театр…

Алексей осторожно, кончиками пальцев приоткрыл брезентовый мешок у ног убитой. Внутри лежали сложенные трико, баночка вазелина, бечевка, кусок канифоли и пара атласных туфель-пуантов с затертыми до шероховатости носками. Девушка возвращалась с вечернего прогона или поздней репетиции.

— Что по ценностям? — спросил старлей, поднимая глаза на Шестакову.

— Все на месте, — покачала головой Вера. — В кошельке сорок два рубля казенными ассигнациями, мелочь, карточки на хлеб и сахар на текущую декаду. В ушах золотые сережки с корундами — скромные, но червонного золота, любой шпане на полгода сытой жизни хватило бы. Часики «Звезда» на левой руке тикают до сих пор. Насилию покойная не подвергалась, следов борьбы вокруг скамьи нет, одежда не разорвана, пуговицы целы.

— Тогда от чего преставилась девчонка? — нахмурился Грач. — Сердце прихватило на пробежке?

— Какое к лешему сердце, капитан, — сердито проворчал Савва Игнатьевич, осторожно отогнув воротник шерстяного пальто и приподняв вязаный шарфик.

Взорам сыщиков открылась тонкая девичья шея. На бледной, почти прозрачной коже отчетливо проступала ровная, узкая, как струна, странгуляционная борозда. Никаких кровоподтеков, никаких рваных ссадин от ногтей жертвы, пытавшейся сорвать удавку. След был сухим, плотным, шириной не больше полутора миллиметров.

— Шелковый шнур или тонкая рояльная жила, — пояснил эксперт, поправляя очки. — Накинули сзади, одним выверенным движением, без суеты. Нападавший знал, куда давить: пережал сонную артерию и блуждающий нерв в долю секунды. Девочка даже пикнуть не успела — сразу потеряла сознание, а через полторы минуты наступила смерть мозга. Сработано чисто, холодно, без малейшей горячки. Время наступления смерти — между одиннадцатью вечера и полуночью. Трупное окоченение в самом разгаре.

— Подкрался в темноте, накинул петлю, положил на лавку и ушел? — прикинул Громов, нервно передернув плечами. — Какой в этом прок? Если не ограбил и не снасильничал, зачем душегубством заниматься? Маньяк какой-то полоумный? Так у нас вроде таких отродясь не водилось, не Америка поди.

— А вы на голову ее поглядите, товарищи сыщики, — тихо произнес старый доктор, осторожно приподняв край шерстяного берета с левой стороны. — Вот где собака зарыта.

Платонов наклонился ближе. Дыхание перехватило.

Над левым ухом девушки, среди густых темно-каштановых кудрей, зияла аккуратная проплешина размером в два пальца. Прядь волос была не вырвана в драке, не срезана впопыхах тупым перочинным ножиком. Ее сняли под самый корень, вровень с кожей черепа, тончайшим хирургическим лезвием или острейшими парикмахерскими ножницами. Ни единой помарки, ни царапины на коже — чистый, почти ювелирный срез. Самой отрезанной пряди ни на скамье, ни на снегу под ногами не было.

— Волосы срезал, гад, — выдохнул Грач, и его единственный здоровый глаз изумленно округлился. — Это еще что за фокусы? Колдун он, что ли, или фетишист тронутый?

— Не фетишист, Костя, — медленно, глухим голосом произнес Алексей, поднимаясь на ноги и чувствуя, как по спине пробегает знакомый, липкий холод из прошлой жизни.

Перед глазами старлея мгновенно всплыли лекции по криминалистике и судебной психиатрии, пыльные протоколы девяностых и нулевых годов, методички